ночь

Знаки Великого Леса. Часть 1, глава 9.

Часть 1. Глава 9.

Ночь оскаливает пасть

Тот, кто осуждает убийство,- будет убит.
Тот, кто оправдывает убийцу, падёт от его рук.
Мир смеётся над нами.
Нам же остаётся с гордостью принимать его удары.

Мы уже несколько дней шли звериной тропой вслед за ушедшим стадом еленей. Это была одна семья в несколько голов, которая, конечно, знала куда идёт. Чего не скажешь о нас. Мы просто надеялись таким образом суметь перейти на другую сторону Вала, избегая снежных вершин. Признаюсь, это была моя идея, и я был рад, что она увенчалась успехом. Самое неприятное было позади и теперь мы шли вниз, стараясь не переломать себе ноги. Наши исхудавшие тела напоминали хворостинки на студёном ветру, и, порой, в голове кружилось не от высоты, а от пустоты в кишках.

Ещё на подъёме Куне удавалось сбивать зазевавшуюся птаху лёгкой стрелой, и тогда мы второпях снимали с неё кожу вместе с пером, потрошили, и разрывая тушку на две части поедали, наслаждаясь парным мясом. А потом снова шли. Выше на каменистых россыпях, где кончался лес, но ещё не начинался снежный полог, след потерялся, и даже по запаху мы не могли понять куда ушли звери. Ветра здесь были такие, что дух едва держался в теле, а за воздух не мог цепляться и подавно. Однако, мы повели себя так, как повёл бы себя любой житель леса на нашем месте: пошли путём наименьшего сопротивления, мы шли так, как если бы сами были еленями, не раз проходившими этой тропой.

Как я уже сказал, я был рад тому, что самое неприятное осталось позади. Мы почти не спали последние пару ночей, ибо холод — плохой друг для сна. Но теперь, соскальзывая по обледеневшим валунам, мы торопились вниз, туда, откуда шли потоки тёплого воздуха.

Уже на исходе дня мы поняли, что успеем достичь кромки леса. В наступающих сумерках деревья начинали сливаться с обтекаемостью гигантских камней, но мы сумели понять, что перед нами раскинулась огромная долина, ещё не тронутая осенними холодами. Там было тепло и сытно, там была жизнь. Мы словно звери внюхивались в темнеющий воздух, ловя ноздрями потоки лёгкого ветра. Эти лесные запахи обещали охотничий успех и мы были счастливы так, как может быть счастлив вернувшийся домой путник. Алое зарево окрашивало волшебными красками закатное небо и придавало всему увиденному особые тона, не различимые днём. Ясное небо обещало светлую ночь.

Ни слова не говоря друг другу, мы двинулись к лесу, телом ощущая возвращение в привычную среду. Это придавало сил и возвращало уверенность движению. Дух Великого Леса снова был с нами, напоминая нам: человек — хозяин лесной чащи.

Избегая погружаться в сумрачный мир, где плотный полог пихтовых крон не пропускал ослабшие лучи Небесного Глаза, мы двинулись вдоль опушки, удовлетворённо отмечая под ногами мягкую шкуру из трав и опавшей хвои. Рано или поздно мы выйдем к горному ручью, а вдоль него нетрудно будет спуститься в долину.

Куна, шедший чуть впереди, вдруг остановился и как-то странно повёл головой, то ли внюхиваясь, то ли вглядываясь в полумрак. Он вытянул руку, указывая на что-то, но это было лишнее.

— Еда!..

Я уже разглядел нечто бесформенное с белеющими обломками. Мы подошли к своей находке с чувством благодарности, ибо это был дар Леса, который мы могли оценить по достоинству. Почти доеденная, но ещё не совсем испорченная туша еленя. Уверен, это был один из наших проводников по перевалу. Он лежал здесь не дольше двух дней и вполне себе сохранился. Мы извлекли ножи и начали быстро, но осторожно срезать мясо с костей, стараясь на обломить каменные кромки. Я уже плохо различал его цвет, но по запаху и на ощупь определил, что оно уже потеряло свою алость и было скорее серым с лёгкой тухлостью. Мухи донимали не очень сильно, всё же сказывалась близость безлесных вершин, чьи холодные ветра часто тревожили лесное пограничье. Куна умудрился найти где-то большой лопух, на который мы укладывали свою добычу, предвкушая крепкий сон на полный желудок.

— Нам нужен огонь. Это мясо не стоит есть сырым.

— Ты предлагаешь развести здесь костёр? — вопрос Куны не был вопросом, это было напоминание о той опасности, которая возможно таилась в чаще. Ведь мы не знали ничего о жителях этого леса.

— Я думаю, нужно спуститься чуть ниже, пока совсем не стемнало. Там мы видели пихтовые макушки на уровне торчащих из земли корней. Скорее всего это — каменная стена, а в ней могут быть ниши. Если развести огонь в одной из них, он не будет виден издали, а дым вдоль обрыва пойдёт вверх.

— Тогда не допустим жадность в свои сердца, и оставим этого недоеденного волками еленя, — голос Куны приобрёл ироничные оттенки. Так бывало с ним всегда, когда усталость начинала брать своё. Хорошая защита от превратностей судьбы: улыбка снимает напряжение, которого часто становится слишком много.

Я повёл Куну туда, где по моему мнению, мы могли найти укрытие. Надежда на еду и тепло придавала ногам сил, заставляя шагать быстрее обычного. Ярло же к этому времени уже погрузился куда-то за край видимого мира и лишь последние алые огоньки ещё как-то освещали небо. Под нами действительно оказался мощный скальный уступ, тянувшийся куда-то далеко, быть может вдоль всей долины на несколько дней перехода. Он был разбит множеством трещин, по которым не составляло труда спуститься к его подножию. Двигаясь вдоль него мы рассчитывали обнаружить достаточно глубокую нору, способную вместить и нас, и наш костёр. Куна уже держал в руке сухой пучок еловой паутинки, ему, конечно, тоже не терпелось снова увидеть веселящую пляску огненных духов.

Иногда скала проваливалась чёрной дырой куда-то во мрак, но, как правило, всё это были щели на уровне колена или живота, и подошли бы для ночлега лисам, но не людям. А мы шли, и шли вдоль этой стены, понимая, что с каждым шагом приближаем себя к желанному прибежищу. Тем временем мрак сгущался всё сильнее, а небесный Серп должен был показаться лишь за полночь.

Пора бы уже остановиться и взять то, что предлагает скала, но тут я взглядом вырвал из уже ночной тьмы то, что было нужно. Стена поворачивала в сторону низины, как бы преграждая нам путь, и на фоне белеющего во тьме камня можно было заметить тёмный провал огромной трещины, которая словно тень от дерева поднималась по стене от самого подножия круто вверх. Мы приблизились к этому разлому и поняли, что наступившую ночь мы скоротаем здесь, во чреве Драконьего Вала.

У основания трещина имела широкую нишу, расходящуюся в стороны на много шагов, а её нутро уходило куда-то во тьму разлома, что вполне нас устраивало. Я скинул с плеча суму на покрытые мхом камни и принялся извлекать элементы огненного ритуала, Куна же отправился обшаривать округу в поисках сухой еды для молодого костра.

У меня всегда получалось призывать огненных духов быстрее Куны, быстрее остальных охотников своего круга. Куна же слыл прирождённым стрелком. Таков закон этого мира: каждый делает что-то лучше остальных. Нет в этом мире никчёмного существа. Какая бы букашка не попалась мне на глаза, я знал, что она достойна уважения за то, что умеет что-то делать лучше меня, а, скорее всего, даже и то, что мне вообще не подвластно. Каждый из нас от рождения имеет некую, скрытую в незримой плоти духа, каплю прозрачной ярилиной смолы: нащупай её и извлеки на свет, и вот тогда заискриться она в лучах мироздания, привнося в него новое, ещё им не виданное, что расширит его границы, раздвинет собственные возможности Мира. Пожалуй, в этом и есть наша главная потребность и долг. Быть не просто «хорошим», быть «лучшим». В чём-то, потому что нельзя быть лучшим во всём. Хорошо бегающая по ветвям белка должна быть лучше куницы, иначе погибнет в её лапах, не пройдя проверку на исключительность. Хорошо прыгающая по деревьям куница должна быть лучше белки, иначе умрёт от голода, не сумев заявить своё превосходство. Наше стремление к превосходству развивает этот мир, делая его превосходным, делая его лучше.

Пока я извлекал эту мысль из складок своего ума ( так всегда говорит мой отец: «Ум человека — это как дорожная сума, что кажется почти пустой, но поройся среди складок и обязательно найдёшь что-то ценное…»), лучина извлекла уголёк из мягкой ивовой плашки. Его красный глазик буравил темноту скрытой силой. И я пробудил её, возложив чёрный уголь на сухое птичье гнёздышко. Густой дым был плохо виден в ночной мгле, но едучие духи тлеющей травы вполне отчётливо разъедали мои глаза, вызывая слёзы умиления. Едва полыхнули оранжевые языки, я поднял молодой костёр на охапке иссохшихся сучьев и понёс его вглубь горы. Тьма расступалась перед силой наступавшего света, и колышущиеся тени начали играть по тяжёлым зеленеющим стенам. Пахло сыростью, но зато совсем не ощущался сквозняк, что предвещало спокойную ночь в тепле и здоровый крепкий сон, которого мы так ждали.

Пещера оказалось не настолько глубокой, чтоб отпугнуть нас своей неизвестностью. Скоро я осветил тупик, изломами преходящий в нависающий свод. Чуть отойдя обратно, я расположил сучья на песчаном подножии, а Куна уже подносил целую охапку хвороста. Он удивительным образом практически в полной темноте умудрился набрать большую кучу сушняка, не хрустнув ни единой веткой, и теперь таскал своё добро к нашему очагу. Подкармливая огонь дровами, я осматривал наше убежище: над головами нависали толщи каменного нутра, испещрённые трещинами и, по всей видимости, промоинами. Вода всё же периодически попадала сюда, возможно, с затяжными ливнями или талыми снегами по весне, стирая камень и превращая его в песок, что скапливался на дне этого горного зёва.

Я насобирал подходящих камней, укладывая их вокруг огня, чтобы можно было бы разместить нарезанные Куной зелёные прутки, нанизав на них мясо. Куна же укладывал кучками пихтовый лапник, готовя себе и мне охотничьи лежбища.

Скоро всё было готово, и Куна перехватил у меня инициативу у костра. Он шустро сгрёб излишки пылающих углей в сторону, разделяя костёр на жаровню и светильник, а затем, вытащив из сумы лопух с мясом, принялся колдовать на ужин.

Коротая время, я подобрал небольшой камешек с блестящими крупинками слипшегося намертво песка и, подобравшись к освещаемому костром своду пещеры, стал процарапывать на ней милые каждому охотнику образы. Это занятие всегда меня увлекало и отводило от угрюмых мыслей, я как-будто сам в этот момент переносился туда, к рисованным своей рукой быкам и ломакам, метал суву в пьянящем азарте решающего мгновения, уходил из-под ударов разъярённого ранами тура, закруживал зверя в смертельной пляске охотничьего неистовства. Не знаю почему, но всегда после этого я чувствовал себя легко, так, как будто бы действительно, вместе с остальными охотниками своего круга принёс в родной дом добрую весть о богатой добыче. Наверное, это Мир требовал от меня самопроявления даже и в таком виде, чтобы я, пусть немного, но подтолкнул его вращение, для чего, по всей видимости, я здесь и нахожусь. Поддаваясь этому глубокому чувству, я возложил правую ладонь на холодный камень, а левой, удерживая острое черкало, старательно обвёл пальцы и кисть по контуру, оставляя отпечаток своего духа навсегда в этой никогда не видевшей человека пещере.

— Орлик, твой нос ещё не говорит тебе, что пора бы бросать это бестолковое занятие и бежать со всех ног к готовому мясу, пока хитрец Куна не спорол всё в одиночку?

Каменная твердь странно искажала голоса, как будто приглушая их. Я уселся возле огня, протягивая другу кусок старой кости, что зацепил ногой поодаль.

— Посмотри, что скажешь?

— Хм… — губы Куны уже блестели от растопленного сала, и я не преминул присоединиться к нему в столь благом занятии, как усмирении булькающего брюха.

— Орлик, где ты подобрал эту дрянь? Она совершенно не съедобна…

Куна, конечно, шутил. Просто он пока ещё не знал, что сказать по существу найденной мной кости. Судя по всему, она принадлежала конечности какого-то травоядного, съеденного здесь в незапамятные времена. И, собственно, тот, кто его съел меня интересовал больше, чем сам бывший хозяин этой ноги. Повертев огрызок в руках, Куна вернул мне его обратно.

— Волки.

— Пожалуй.

— Большие волки.

— Пожалуй.

— Волки, которые когда-то жили в этой пещере.

— Пожалуй.

— Ты не нашёл тут ничего посвежее?

— Да, вроде нет… Я и не искал, собственно, так, под ногой оказалось…

Куна продолжал уплетать сочное жаркое, то и дело облизывая пальцы, как будто опасаясь, что какая-то капля жира сбежит от него и несправедливо останется несъеденной.

— У этого волка были очень большие клыки. Он прокусил кость насквозь.

— Да, я заметил, — повертев находку в руках, я отправил её в полумрак пещеры. Эти отверстия от зубов трудно было не разглядеть, и они, действительно, удивляли своими размерами, — Думаешь, нашего еленя сожрали те же волки?

— Всё может быть. Однако, в этой норе давно уже никто не жил, так что не думаю, что мы кому-то помешаем.

И всё же, заметив, что на прутках не осталось более ни одного куска мяса, Куна, всё ещё причмокивая, встал, вытер о штаны предварительно тщательно облизанные руки, и принялся обшаривать пещеру на предмет более вразумительных свидетельств её прошлого.

Я быстро погружался в сонное безмыслие и только отсутствие у костра Куны как-то удерживало меня от окончательного ухода в таинственный мир снов. Куна не заставил себя долго ждать. Из темноты вынырнула его фигура и рядом со мной на песок плюхнулась ещё одна кость. В тупом оцепенении я не сразу распознал, что принёс Куна. Однако, когда взял это в руки, то лишился всяких сомнений. Это был кусок обглоданного черепа. Человеческого, конечно. Нижняя челюсть отсутствовала, и почти вся лицевая часть была сгрызена, но его крыша со лбом, затылком и теменем сохранилась хорошо.

— Чтобы это ни означало, Куна, но я не покину этой пещеры, и, даже более того, через несколько вдохов я хлопнусь на лапник и вряд ли проснусь, хоть бы стая волков-людоедов терзала мою замученную тушку.

— Друг мой, я не прошу тебя покинуть эту пещеру, и даже более того, я не прошу тебя остаться у этого костра, поддерживая его хотя бы до полуночи, потому что сам через несколько вдохов, опережая тебя, отправлюсь гонять дичь по сонным мирам. Однако, прежде чем ты услышишь мой храп, скажи, что думаешь по поводу сей черепушки?

— Я думаю, что эти волки утащили ребёнка, ибо череп слишком мал для взрослого. А это значит, что и здесь, по эту сторону Валов, возможно даже в этой долине, есть люди.

— Ага, а ты можешь сказать, что это за люди?

— Ну… может, завтра мы с ними встретимся, и тогда я смогу тебе их подробно описать….

Мои веки закрывались сами собой, и я ничего не мог с этим поделать. Однако, голос Куны продолжал удерживать меня в этом мире.

— Орлик, у них нет лба.

— Что значит «нет лба»? А это что? — я постучал пальцем по белой выпуклости.

— Да ты посмотри получше, сплюшка ты вислоухая!

Сделав неимоверное усилие, я напряг лицо и вытаращил глаза, поднося останки несчастного ближе к огню. Куна был прав. Каждый охотник знает, как выглядит череп человека. В каждой землянке нашей деревни на кольях и бечёвах висят головы врагов, приносимые воинами после столкновений с соседями. Их сначала вываривали в кипятке, а потом тщательно скоблили, чтобы сохранить трофей на долгие времена и украсить дом символом мужской доблести. Однако, остатки этого черепа значительно отличались от тех, что мне приходилось видеть. Лоб у него, конечно, был, но совсем не такой, какой вообще-то положено иметь людям. Он был какой-то покатый, как-будто его сплюснули мощным ударом, отчего он как бы провалился внутрь, а затылок, напротив, вывалился назад. Хотя, никаких видимых повреждений, кроме тех, что нанесли зубы беспощадного хищника, я не заметил.

— Может, он был чем-то болен?..

Однако, ответом мне была лишь тишина. Куна, как всегда, сдержал слово и первым отпустил свой дух охотиться в потаённых лесах иного, недоступного телу, края. Я отбросил череп на песок, и остывающий костёр быстро исчез за пеленой нахлынувшего забытья.

***

Я бы никогда не проснулся от падающего в лесу дерева. Потому что это мне ничем не угрожает. Все живые твари с рождения пугаются громких и резких звуков, однако, с возрастом они начинают понимать, что есть звуки куда более страшные. Например, шорох крадущегося охотника. Я сам охотник и могу распознать другого, даже если никогда с ним не встречался. Я могу услышать то, чего никогда ранее не слышал. Если вы думаете, что сломленная под мягкой поступью травинка не может разбудить спящего, то вы ничего не знаете об этом мире.

Я двигаюсь вверх, сожалея, что это уже не сон. Лёгким усилием отдохнувших мышц толкаю себя от лапника, левой рукой касаюсь спящего рядом Куны. Он подхватывает моё движение, плавно приподымаясь на колени. Я вслушиваюсь в тишину, пока мои глаза ещё не научились видеть. Я пытаюсь поймать то, что поймал мгновение назад. Не знаю, не слышал, не видел, но уверен: это касание о камень невтягивающегося в лапу когтя.

Глаза начинают рассказывать мне о мире, в котором я их открыл. Небесный Серп мягкой светящейся кожей покрыл лес и пещеру, всё до чего смог дотянуться. Его неверный свет скрывает оттенки и краски, но резко очерчивает силуэты и контуры предметов, превращая их в тени. Обломок жёлтого камня небес виден в скальную прорезь, и своим светящимся взглядом он торжественно сопровождает идущего ночью. Зверь замер на входе в пещеру, внюхиваясь в содержание нашего духа. Так, по запаху, каждый охотник чувствует страх или ярость, распознавая во тьме жертву или собрата по ремеслу. Силуэт монстра чётко прорезан на фоне яркого неба, шкура на загривке слиплась длинными шипами, угрожающе вздыбленными кверху. Слишком длинные для волка передние лапы расставлены широко и уверенно, головы не видно за мощной грудью, но ощущается, как опытный зверь прикрывает горло опущенной пастью.

Он стоит, зная, что мы смотрим на него. Мы смотрим, понимая, что он не уйдёт. Человек не вызывает у него страха. Он готов доказать своё превосходство. Он стоит, не шелохнувшись, выдерживая мгновение, величественное и торжественное мгновение до смерти.

Скрипнул слева лук, сгибаемый жилистой рукой друга, натужно и гулко отозвалась наброшенная тетива. Нам некуда отступать, и все это осознают. Быть может, это всё, что у нас есть. Это мгновение. Нам стоит принять его с достоинством охотника, с достоинством, не позволяющим опуститься до уровня жертвы.

Мы поднимаемся во весь рост, не пытаясь скрыть себя от того, кто нас умело выследил, захлопнув западню. Я вижу, как позади вожака появляются его воины, ещё один, ещё. Они бесшумно идут из пространства ночи, перекрывая нам выход. Я знаю, что когда мне вырвут гортань, и мои лёгкие захлебнуться хлынувшей кровью, никто не узнает об этом. Ничего не измениться в этом лесу, лишь двумя черепами больше станет в этой, всего лишь одной из очень многих пещер. Не знаю, как к этому стоит относится. Но, по крайней мере, всё честно.

Они первыми переступают незримую черту, разрывая паутину ожидания. Упруго вожак начинает движение нам на встречу, а его воины подхватывают этот манёвр, выстраиваясь клином. Отозвалась тетива, посылая тонкое древко стрелы в левую грудину зверя. Он не упал, но лишь споткнулся, нарушив ритм шага. В то же мгновение они прыгнули из-за его спины, эти тени, сорвались в рывок, и началось…

Ухожу влево, метая суву, стараясь не столкнуться с Куной. Здесь слишком тесно для размаха тепой, душно становится от дыхания многих. Зверь падает, шоркая по песку древком сувы, ставшей частью его тела, падает туда, откуда только что отбросила меня моя нога, вынесла с линии атаки привычным движением. Выхватываю нож, чувствуя, что не успеваю нанести удар. Нет дистанции для хорошего, полного удара, бить придётся в упор, сжимая противника руками. Пока правая ещё разгоняет кусок острого камня, левая пытается сдержать стремительный натиск лохматых тел. Когтистые лапы, что палки, жёстко бьют в грудь, закручивая меня против хода Ярла, растопыренные пальцы попадают в чью-то заполненную слюной пасть, уже заваливаясь назад, пытаюсь вывернуться в воздухе, с силой и наотмашь вбивая нож в закрытую жёсткой шерстью шею. Больно бьюсь левой лопаткой о твердь подвернувшегося некстати камня, и сразу, стараясь не потерять время, забрасываю ногу на ещё шевелящегося, сопротивляющегося, но уже обречённого противника. Я сверху, тяну нож, глубоко увязший в пульсирующей плоти, обильно бросающей на мои ладони горячую кровь, только что покинувшей пределы сильного сердца. Жаль, не успел. Мощный удар сзади опрокидывает меня вперёд через голову, чьи-то ножи, или клыки рвут мне кожу на голове, царапая что-то твёрдое под моей кожей. Горячее дыхание врывается в то, что раньше было ухом. Броском локтя опрокидывая себя на спину, подставляя руки под напирающую сверху гору мохнатых мышц. Непомерная тяжесть давит, заставляя удерживать зверя на пределе моих возможностей. Руки сводит от скрипа натянутых жил, а из зловонной пасти течёт жаркая слюна мне в глаза, смешиваясь с моей кровью. Я не сдержу его, уже не сдержу. Он рвёт мне лицо ударами когтистых лап, выворачивает рывками шею, стараясь донести смертоносные клыки до моего взгляда. Древко стрелы, почти наполовину ушедшее в его грудь, теперь топорщится наружу, касаясь моих застывших и онемевших рук.

Впервые я понял, что такое смерть. Впервые я увидел её оскал таким, какой он есть на самом деле. Впервые я узнал, что мир не делает для меня исключений. Я часто видел смерть и привык к ней, переставая её воспринимать, как то, что отнимает жизнь. Теперь я понял, что всё, что было во мне — незнакомо и неизвестно этому миру. Ему всё равно, ибо я — такой же, как и всё остальное. Просто пришёл мой час, и ничего более не будет, потому что ничего более и не должно быть. Драконы и справедливость, выбор и судьба — всё это жалкие иллюзии моего человеческого мозга, исказившего картину бытия, в которой я — не величина, а всего лишь эпизод. Один из многих, не более, такой же как все. И почему он должен соответствовать моим представлениям о нём, почему он должен быть морален? Он, этот мир, ничего не знает о моей морали, а она — это моё проклятье, моя глупость, источник моих разочарований в этот час, час моей гибели. В это мгновение я принимаю смерть, ибо она — единственная моя дорога, единственное возможное движение в этот момент.

И стало легко. И стало смешно. Я смеялся, сглатывая кровь со звериной слюной, смеялся этому миру в лицо, в его оскал, принимая свою судьбу. Я смеялся, равнодушно наблюдая за своим смехом.

А потом что-то закрыло ночной жидкий свет, скрыв чёрную морду зверя покровом собственной тени. Свистнула тепа, рассекая напившийся смертью воздух. Глухо провалилась кость в нутро мохнатого черепа и звериное тело, искажённое гримасами конвульсий стало заваливаться набок. Не в силах более удерживать его, я отпустил руки, и древко торчащей из монстра стрелы больно ударило меня между рёбер. Больно. Значит, пока не время.

Куна рукой нащупал мою шею:

— Успел? Я успел?

Его рука размазала по моей коже что-то скользкое и тёплое.

— Чья это кровь, Куна?

— Наша, это наша кровь…

Читать далее:

Знаки Великого Леса. Часть 1. Глава 10.

 

Читать сначала:

Знаки Великого Леса. Предисловие


Комментарии:

Один комментарий на “Знаки Великого Леса. Часть 1, глава 9.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *