движение

Знаки Великого Леса. Часть 1, глава 8.

Часть 1. Глава 8.

Разбивая орехи

Соответствуй себе, соответствуй моменту.

 Лучи небесного огня легко пронизывали горный воздух, отдавая всё своё тепло камням и нашим избитым бессонницей телам. Ночная маета была скорее спасением от холода, но не отдыхом. Мы почти не сомкнули глаз, но зато теперь, словно ящерицы после долгой зимы, выползли на прогретую землю, наслаждаясь щедрыми потоками тепла. Птицы щебетали о своём в тёмных лапах тонких стройных пихт, и под это весёлое чириканье события прошедшей ночи казались нам дурным сном. Мы жадно отсыпались, понимая, что сегодня уже никуда не пойдём.

 Одежда ещё сохла на валунах, медленно отдавая влагу из напившейся кожи. Одевать на себя сырое не хотелось, да и Куне следовало отлежаться хотя бы день. Похоже, он нашёл себе шрам на всю оставшуюся жизнь. Кровь спеклась багровой коростой на разбитой голове и склеила волосы. Он всё ещё испытывал проблемы при движении, голова кружилась и находили приступы тошноты.

 Уже ближе к полудню, я решил подумать и о своём желудке. Куна вряд ли бы стал сейчас что-то есть. Он лежал закрыв глаза рядом с замшелым камнем, размерами едва ли уступавшем ему самому, получая тепло и от неба, и от камня. Можно было бы подумать, что охотник безмятежно спит, забыв о своей жизни, если бы не правая ладонь, лежащая на рукояти тепы.

 Я неспешно поднялся, забирая грудью побольше воздуха, так, что рёбра с натугой раздвинулись в стороны под напором отдохнувших мышц, раскинул руки в птичьем жесте, с удовлетворением ощущая, как кровь разносит силу по жилам, подхватил ещё не просохшую суму и отправился в чащу.

 Я знал куда шёл. Ещё вчера, продираясь от ручья вверх по склону, мы пересекли заросли лесного ореха. Сейчас, должно быть, самая пора снимать урожай, и для нас с Куной этот орешник был настоящей находкой: очень не хотелось снова есть сырое мясо.

 Спускаясь по косогору, я выбрался к каменистому обрыву, с которого дали открывались так же, как словно бы я был парящим орлом. Этот вид захватил мой дух и заставил сердце быстро трепыхаться: в родном лесу такого увидеть было просто невозможно. Над резкими очертаниями горных гребней сияла прозрачная бездна небес. Она тянула к себе обманчивой свободой. Что-то кричало внутри меня: прыгай и лети над всем этим миром, оставь его внизу, но животный страх отталкивал от края, заставляя приседать на ногах, вжиматься в землю. Там, где-то казалось очень близко, на вершинах самых высоких Валов блестели белые шапки снега. Теперь я уже не сомневался в том, что это снег, и именно оттуда приходит зима, с Небес, где царствуют бешеные ветра, не сдерживаемые складками земли и Лесом. Внизу шумел ручей, казалось очень близко, но я уже свыкся с искажённым восприятием расстояния здесь, в горах. Каждый шаг тут давался в три раза труднее, чем на лесных тропах.

 Орешник встретил меня приветственным жестом колышущихся широких дланей, кланяясь нагруженными ветками, едва сдерживающими тяжесть налитых орехов. Его гибкие ровные стволы прекрасно подходили для охотничьих луков, а сами орехи были предметом извечного спора лесных жителей. Спора за их обладание.

 Орехи собирать приятно. Сума наполняется быстро и сразу видишь результат своего терпения. Самые вкусные орехи — зимой. Тогда, когда вечером у очага лущишь их, доставая сморщенное высохшее ядрышко с вяжущей шкуркой. Потерявшее влагу, оно приобретает совсем иной вкус, насыщенный, угодный брюху.

 Я завязал суму, набрав её лишь наполовину, всё равно больше не съедим, а в дорогу не возьмёшь — очень тяжёлые, и прилёг на тонкую шкуру горного леса, едва прикрывавшую острые грани каменного нутра Валов.

 Вокруг стоял шум и гомон кипящей жизни. Двигался лёгкий ветер в плавающих на его волнах пихтовых лапах, распустивших веточки врозь, словно пальцы; копошились муравьи, вечные труженики Леса, скрипели своими лапками, цепляясь за кору ореховых кустов. Где-то цокала белка, сплетничая с подружками о чужаке, развалившемся посреди лесной кухни. Этот ритм, как бубен Крижа, успокаивал и погружал в плав общего движения. Человек ведь тоже часть этого движения. Можно сказать, он и есть движение.

 Я закрыл глаза и вновь открыл их. Творилось волшебство превращения. Из тьмы появлялся свет, а из света проступали причудливые очертания Жизни. Это удивительно и так непостижимо, что всё это есть, и я есть в этом. И кажется мне, что никогда я не пойму, зачем оно всё, и я зачем. Но вот я снова открываю глаза, и вижу Мир, и себя в нём. И это всё, что я действительно знаю, а остальное заслуживает сомнения.

 Я провёл ладонью по жёсткому волосу резун-травы, пучком вылезшей из чёрной рыхлой земли, не смятой ни стопой, ни копытом. Новые ощущения заполнили мой разум, добавляя Знание о Мире. Знание через движение. Я приподнялся и сел, увидев то, что не видел ранее. Каждый раз, совершая движение, я узнаю что-то новое. О Мире, и о себе, ведь я — такая же его часть, как эта трава или куст орешника. Я коснулся пальцем мягкой молодой хвоинки, что вместе со своими сёстрами устроилась на упругой веточке, вылезавшей из-под лесной подстилки. Это я коснулся её, или она меня? Я не могу проникнуть в природу вещей, но могу увидеть движение. Вообще, можно что-то увидеть, лишь когда оно двигается. Разве я могу понять, что я есть, если не начну проявлять себя через движение?

 Прокаркал ворон, пролетев над склоном, куда-то в сторону топей. Он тоже когда-то, как и я, открыл глаза и начал своё движение. Вместе с Миром. Пожалуй, здесь в настоящем, в ощущении момента и стоит искать первопричину всего. Ведь только ощущая себя здесь и сейчас, я могу сверить своё движение с движением мира. Чем больше несоответствия, тем выше вероятность того, что я буду выброшен на холодный берег жизненного потока, превратившись в ссохшуюся корягу, без собственного момента в общем стремлении к….. счастью. Конечно, счастью. Мы все, и я, и пролетевший ворон, и этот муравей, упорно сражающийся с толстой гусеницей — все мы, словно веточки пихты, движемся в разных направлениях, но к одному и тому же. А оно, конечно, не там, не в будущем. Там ничего нет, ибо нет его, будущего. Его нет, ибо оно ещё не проявлено в движении. Есть лишь этот момент, и так важно не упустить его, чтоб не потерять свой полог.

 Я встал, и преисполненный умиротворения, двинулся к Куне.

 Куна лежал в той же позе, что я его оставил. Он приоткрыл веки лишь тогда, когда я высыпал рядом с ним всё содержимое сумы. Орехи легли зелёной кучкой сросшихся скорлупок, от их сочных наверший исходил кислый дух, нагонявший аппетит. Впрочем, не думаю, что у Куны таковой проснулся. Просто ему надоело лежать бревном, и он привстал, оперевшись на локоть, чтобы составить мне компанию в беличьем труде. Состояние его головы не позволяло работать челюстями так, как это делал я, с хрустом проламывая хрупкие стенки орешков. Куна подобрал небольшой камень, пододвинул второй, побольше, и начал методично дробить орешье семя, неспеша выцарапывая их содержимое.

— Ты слышал притчу об указующем персте?

 Он бил каждый орех, попадавшийся ему под руку, я же придирчиво оглядывал скорлупу, прежде, чем отправить её на зуб. Иногда, замечая чёрный ход, я отбрасывал семя в сторону: сам червь безвкусен, но остатки его трапезы неприятно крошились на язык.

— Что-то не припомню… О чём она?

 Куна задумчиво пережевал скопившиеся за щекой ядрышки и начал повествование.

— Когда люди ещё не знали огня и жили, подобно птицам, на деревьях, самым страшным их противником был Жёлтый Зверь, от которого не было спасения. Он был словно злой дух, требующий себе кровавой жертвы. Были и другие свирепые хищники, но от них можно было укрыться в густых кронах Леса, от Жёлтого же Зверя не было спасения нигде. Он с лёгкостью забирался по стволу на самую вершину дерева и снимал того, кто приглянулся ему в качестве добычи. Люди хранили предание, что однажды родится ребёнок, который метнёт перуну и сразит Зверя. И вот однажды, когда жёлтая смерть пришла снова, и люди в страхе замерли на самых тонких ветвях, наблюдая, как зверь разрывает тело обречённого, один из мальчиков, обнявший шею своей трясущейся от ужаса матери, указал пальцем на убийцу. Никто и никогда прежде не делал такого жеста, и никто не умел делать его. Тогда все поняли, что герой родился. Когда этот мальчик вырос, он убил Зверя.

 Куна замолчал, вглядываясь в пригоршню очищенных ядер, и затем разом отправил их в рот, прислушиваясь к своему языку.

— Это интересная история, — я подумал, что Куна умнее моего подошёл к делу, и по его примеру стал подыскивать подходящие для дробления камни, — Мы все, я имею в виду «все люди», умеем указывать перстом на то, что нас привлекает, не задумываясь. Никто другой этого не может.

— Мне кажется, что оно вовсе не так просто, как может показаться на первый взгляд. Не случайно ведь, именно этот мальчик потом смог одолеть Жёлтого Зверя. Он сделал первое оружие и уравнял человека с хищником. Никто до него не мог сделать оружие, потому что просто не понимал, как можно его применить. Его способность указать перстом на зверя — это способность послать стрелу в цель.

— Или суву…

— Или суву, не важно. Ты же кидаешь её в цель, не думая о том, как ты это делаешь. Так же, как указываешь куда-то пальцем. Не задумываясь, просто потому, что тебе это дано.

— Верно…. Интересно получается: жест отражает внутреннюю способность человека, ведь, по сути, за этим стоит качество нашего духа. Его умение привязываться к цели.

— Вот и я о чём, — Куна указал пальцем куда-то, видимо, на воображаемого противника,- когда мы посылаем стрелу или суву в цель, мы пребываем в том, что видим, и не видим ничего более цели. Так же рысь не замечает ничего вокруг, кроме зайца, грызущего кору под её засидкой. Но, в отличие от рыси, мы можем помещать свой дух в оружие, которое подчиняется нам так же, как рука или нога.

— Куна, я всегда поражался тому, как ты стреляешь из лука. Мне кажется, это гораздо сложнее, чем метать суву, ведь стрелы летят куда дальше. Это накоротке можно пренебречь расстоянием и скоростью бега Сохатого, но как наверняка бить взлетающую птицу?

— Наверняка? — Куна довольно улыбнулся, оскалив левый клык, — Хороший стрелок не чувствует лука, не видит стрелы. Разве ты замечаешь руку, когда чешешь за ухом? Когда-то мы все учимся хватать то, что лежит или висит рядом с нами, а ручки не слушаются, и даже более того, они хватаются сами за то, до чего могут дотянуться, а мы просто наблюдаем за этим. А уже потом пытаемся проникнуть в их самовольное движение, чтобы изменить его. Так же и со стрелой. Она летит сама, я же просто помогаю выбрать ей цель. Главное — не мешать друг другу.

— Я сегодня думал об этом, когда собирал орехи…. Мы добиваемся результата тогда, когда пребываем в настоящем, привязываем свой дух к текущему моменту. Это как расколоть орех: надо разбить скорлупу наших представлений о мире и извлечь действительность. Не то, что мы воображаем, а то, что есть. А есть лишь движение. Когда я двигаюсь и соответствую моменту, то двигаюсь в такт с движением мира, и тот даёт мне то, что нужно.

— Ты хочешь сказать, что само движение важнее результата?

— А разве нет, Куна? Когда ты посылаешь стрелу во взлетающего петушка, то двигаешься с изменяющимся миром и только то. Если ты будешь жить будущим результатом, то не успеешь увидеть изменения мира. Ты же сам об этом говоришь.

— Пожалуй…. Но тогда получается, что не так важно убить дракона, как…

— Двигаться к нему. Каждый делает то, что хочет и может делать. Каждый двигается так, как умеет. Важно двигаться вместе со своим моментом, не опережать и не отставать от него. Может, в этом и есть путь охотника?

— Да, велик тот, кто соответствует самому себе….

Читать далее:

Знаки Великого Леса. Часть 1, глава 9.

Читать сначала:

Знаки Великого Леса. Предисловие

 

 


Комментарии:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *