хищник

Знаки Великого Леса. Часть 1. Глава 7

Часть 1. Глава 7

Иные

Не важно догоняешь ты, или убегаешь. 
Между хищником и жертвой нет разницы,
если свои действия они совершают непроизвольно

 Мы уходили всё дальше и дальше, с каждым днём всё более привыкая к новому для нас пологу, потеряв из виду родной Лес, а с ним и сами мысли о прошлом. Теперь у нас была цель, и чтобы достичь её, нам следовало пребывать в себе, а не витать в грёзах. Мы просто делали то, чему учились всю свою недолгую жизнь: шли по следу.

 Чёрное облако давно пропало из виду, но каждую ночь мы имели возможность сверить направление своего движения по небесным снежинкам — звёздам, что, как и люди, являются частью чего-то большего. В ночь, когда прилетел Вала, небеса были укрыты пеленой облаков, но всякий, кто способен самостоятельно натянуть штаны, знает, как по ночному небу двигаются звёздные звери, даже если и не видит их. Дракон пролетел над долиной Посвящений у Синего Камня прямо на Источник Судьбы, что раньше всех вспыхивает над ушедшим в Яму Ярлом. Его яркий свет бывает виден даже на заре, в последних лучах огненного глаза. Помня об этом, мы могли выдержать нужное направление. Хотя, мы были уверены, что и без помощи звёзд сможем дойти до гнезда Валы: надо было лишь двигаться вдоль гор, и, рано или поздно, мы бы достигли цели своего пути. Вопрос в том, сколько на это потребуется времени, успеем ли мы до зимы.

 А время шло неумолимо, текли дни, истощая наши запасы. Двигаться в предгорьях было гораздо сложнее, чем в привычном нам лесу. Скоро мы разодрали дорожную суму Куны, чтобы сушёными жилами прилатать кожи в несколько слоёв к своим измочаленным ногавицам. Стопы изнывали от постоянного соприкосновения с твёрдыми камнями, и, казалось, мы потеряли способность к бегу. Времени на охоту совсем не оставалось, поэтому приходилось есть то, что попадалось на глаза по ходу движения. Мы жевали жёлтые сухие колоски, ловили червей и жуков, переворачивая валуны, иногда случалось наступить на ящерицу, благо здесь их было хоть отбавляй. Иногда Куне удавалось подстрелить из своего лёгкого лука зазевавшуюся птаху, и тогда мы с наслаждением раздирали зубами ещё тёплую тушку. Если ешь мясо сырым, надо обязательно зажевать его ярилиной травкой, что в изобилии встречается повсеместно. Её жёлтые цветки собраны в гроздья, подобно Калёной Ягоде, и запасают жаркую силу небесного огня, изгоняющего созданий Ямы из живой плоти. Она неуёмно горчит, но защищает тело лучше всякого заговора.

 Мы остерегались подниматься по крутым отрогам Валов, которые, как я и предполагал, были поросшими тёмным пихтовым лесом. Высокие отвесные стены гор лишали нас уверенности своими непостижимыми размерами и нашей незначительностью на их фоне. Мы, лесные создания, привыкли к вечно сжатому воздуху чащи, где всё, что происходит дальше полёта сувы, теряется из виду. В лесу важнее слух и чутьё, здесь же всё было иначе. Редколесье открывало новые возможности перед луком Куны и он, нет-нет, да и озвучивал мысль о том, что, возможно, есть смысл изготовить лук помощнее. Отсюда, от подножия Валов, нам порой открывались просторы, занятые болотами, такие, что дух захватывало. Даже с самых крутых и высоких обрывов в Лесу, такого было не увидеть. Всё это завораживало наше сознание, заставляя задуматься о размерах Мира. Быть может, там где кончаются Валы и топь, ещё нет края земли?..

 Иногда мы спускались ближе к болоту, чтобы наловить лягушей и гадов на ужин. К тому же здесь часто попадались стада уток, и мне пару раз удавалось сбить взлетавших с поверхности луж птиц камнем. Камни, разбросанные повсеместно, были необычной формы, очень удобной для броска. Они приятно ложились в руку, словно упрашивая метнуть их во что-то годящееся в пищу. В нашем лесу такие камни попадались редко, в основном у реки. Здесь же они были повсюду, и я уверен: жили бы здесь охотники, они приспособили бы этот горный дар не только для охоты, но и для войны.

 Однажды, совсем выбившись из сил, мы решили остановиться на ночлег раньше обычного и отдохнуть по-настоящему, поев жареного мяса. Среди холмистых гребней мы отыскали закрытую от ветра площадку, и Куна отправился вниз, к болоту, обещав настрелять столько уток, сколько сможет утащить на себе. А я принялся за устройство земляной печи, в которой удобно готовить мясо и которая способна рассеивать дым. Не смотря на то, что мы до сих пор не встретили следы присутствия человека, сигнализировать о себе почему-то не хотелось. С трудом подыскав подходящий участок, я всё же смог выкопать очаг и тропинку для ветра. Отец вложил мне в суму всё, что требуется охотнику в долгих скитаниях: сухие жилы и крапивную нить, кусок каменистой еловой смолы и острые отщепы чёрного камня, костяные иглы и несколько мешочков с целебными травами, способными останавливать кровь и гниение. Среди всего этого добра были, конечно, трут, сухая плашка и маленький лучок с твёрдой еловой лучинкой. Извлечь огонь заранее подготовленными средствами — дело двух вдохов. К приходу Куны я успел даже надрать сухой травы для ложа. Ночи становились всё холоднее и выспаться на голой земле было невозможно.

 Как я и предполагал, Куна вернулся уже в темноте, когда прицельно стрелять было невозможно. Он, по своему обещанию, притащил немало мяса: четырёх серых уток и трёх маленьких чернушек с запахом рыбы. Пока при свете костра мы потрошили добычу, Куна увлечённо рассказывал об охоте, смеясь над собой и глупой птицей. Не видя охотника, утка не взлетает с воды, а стремится отплыть подальше от подозрительного места. Стрелы не пугают её, если не поднимают много брызг. Задача охотника — успеть с подхода увидеть дичь раньше, чем она увидит охотника и подкрасться на расстояние верного выстрела. Куна успел найти и выкрасть добычу, обеспечив нам ночное пиршество.

 На зелёных ветвях ильма мы запекали мясо над раскалёнными углями, жадно поглощая его урчащим нутром. Оно возвращало силы в избитые дорогой тела и поднимало наш охотничий дух. Мы вспоминали прошедший день, весело обмениваясь впечатлениями, и жизнь перестала казаться нам хитросплетением противоречий. Она обрела простоту и ясность. Мы снова жили в Мире, где всё поделено между теми, кто догоняет, и теми, кто вынужден всегда спасаться бегством. И, о вороны нашего Леса, это так приятно, что ты в числе догоняющих! Перед нами раскинулись неведомые тропы, уводящие куда-то в безбрежную даль, и сулившие чудесные, неожиданные открытия. Мы словно стряхнули с себя невидимый груз, тащимый нами от самой Черты, и почувствовали вкус подлинной свободы. Той, что может быть присуща, пожалуй, лишь пернатому жителю небес. Он один не ведает преград на своём пути и волен лететь туда, куда пожелает, или же просто парить в воздушном потоке, наслаждаясь подвластной ему чужой силой. Мы забыли обиды и разочарования и, наверное, именно тогда смогли избавиться от пустых сожалений. Лес отпускал нас, и мы готовы были с благодарностью принять новую жизнь, жизнь, где не надо было оглядываться на мнение деревни и знаки духов. Страх одиночества и беспомощности ушёл, его место занял азарт хищного зверя, уверенность мыслей и лёгкость отношения к происходящему. Когда за спиной ничего нет — действительно легче шагается. Когда нечего терять — проще относишься к жизни.

— Как думаешь, Орлик, почему болото зимой не замерзает? Вода же там стоячая. У нас вон даже река промёрзнет так, что ходи — не бойся, и водный заяц хвостом не проломит. А тут топь паром дышит всю зиму… Чудно как-то. Промёрзла бы — зимой тропа была бы для охотников.

— Так у нас река тоже не везде замерзает. Где ключи бьют — там всю зиму полынья держится. Может, и топь на ключах? Должна же вода там откуда-то прибывать, а то б Ярло давно уже всё пересушил.

— Тогда бы топь леденилась частью, а такого не бывает. Что летом, что зимой — болото, болотом…

— Не знаю… На болоте и так чудес всяких хватает. Я, конечно, ночами к топи не хожу, но охотники говаривают, что там, как стемнает, духи зажигают огни, вроде как бы ищут того, кто дерзнул прийти туда в неположенное время. И дышит оно странно, ровно лягушка квакнет величиной с ломака. А логовичи, вообще, байки заливают, пугают нарочно, чтоб нас отвадить от своего угла. Скоро уж Посвящение, припасли небось страшилки для наших ростков…

Вспомнив об обряде, мы оба замолчали, поддавшись нахлынувшим чувствам. Мы ждали этого всю жизнь: стать охотниками и быть допущенными к костру совета. Куна первым разорвал тягостную тишину:

— Орлик, а ведь ты принёс третью жертву.

— Что?

— Ты принёс третью жертву, не принеся второй. Я о таком не слышал.

Я понимал о чём Куна говорит, но сам не знал, как к этому относится. Первая жертва подразумевала кровь пойманной дичи, вторая — свою. Третья жертва — это кровь врага. Не успев пролить на Синий Камень своей крови, я пролил кровь другого человека, того, кто метал в меня стрелы. Рано или поздно, любой охотник приносит третью жертву, либо сам ей становится. На моём веку наша деревня трижды воевала, схватываясь из-за лесных окраин то с логовичами, то с боричанами. Мой отец носил шрам на ладони, оставленный ножом чужака. Третья жертва считалась самой важной и ценилась более остальных. Не принеся её, охотник всё равно имел право голоса у общего огня, однако его голос не значил ровным счётом ничего против голоса воина — того, чью третью жертву принял дух Великого Леса.

— Для людей я переступник, Куна. Оскорь был своим. Он не был чужаком.

— Тот, кто стреляет тебе в спину….да хоть бы и в грудь, не может быть своим. Люди могут в это и не верить, но, в конце концов, какая разница во что они верят, и что они признают! Ты то знаешь, что Оскорь желал отнять твоё дыхание, но ты сумел обойти его и победил в честной схватке! И Лес об этом знает. А коли так, то дух Великого Леса решил принять твою третью жертву. И это — знак, Орлик.

— Знак чего?

— Его расположения, чего же ещё! Не спроста же именно ты теперь несёшь на своей суве его знаки в самое гнездо Валы.

— Ага, а ты теперь произвёл себя в колдуны и эти знаки трактуешь. Ну, коли ты всё видишь и всё знаешь, покарауль-ка наших чернушек до утра, чтоб мыши их не утащили.

Я бросил суму себе под голову, устраиваясь на боковую. Куна, облизав жирные пальцы, вскочил, подхватывая остатки ужина:

— А чего мыши? Я вона подвешу их сейчас к веточке, пускай висят до утра, сами себя караулят.

По-моему, окончания его фразы я уже не слышал, провалившись в тёмную негу долгожданного сна. Желудок радостно обгладывал уже разжёванную огнём пищу, высасывая из него живительные соки. Те тёплыми ручьями растекались по выжатым мышцам, накапливая силу и заживляя ссадины.

***

В ночной мгле очертания свернувшегося комком Куны делают схожими его с валуном. Я прохожу мимо давно затухшего очага, ощущая твердь земли под ногавицами. Моя правая рука заканчивается острым наконечником — сосредоточием моей силы. И чего-то ещё. Чего-то живого, близкого моему духу. Быть может, сува обзавелась своим?

 Я отмеряю шаги до колючих кустов своборина и приседаю возле них, вглядываясь во тьму. Она затягивает мой разум бесформенной массой, бездонной ямой, где нет ничего, ни движения, ни тверди. Только ритмичные, как бубен Ели, удары моего сердца в замершей ночной тиши. Мрак и ритм, колдовское сочетание. Оно захватывает мой дух и подчиняет тело, заставляя его двигаться и смотреть.

 Кто-то дёргает меня за рукав куртки, разрывая паутину сна. Это Куна. Он наваливается на меня всей своей тяжестью, прижимая к земле. Я чувствую, как его рука ловко перехватывает мою суву, не дав наконечнику удариться о камни. Его прерывистое, как речные обрывиши, дыхание норовит пролезть мне в ухо.

— Надо уходить, Орлик! Надо уходить!

Его пальцы нервно сжимают моё плечо, и я никак не могу понять кричит он, или шепчет.

— Да очнись же ты, дубина! Утекаем, утекаем живо!

 Я прихожу в себя, когда Куна уже тащит меня вниз по склону, стараюсь не запнуться о камни и корни ильмов. Сон окончательно растворяется в ночной свежести, и свет блеклых звёзд, робко пробивающийся чрез облачное покрывало, чертит моему взгляду границы подлинного мира. Мы бежим, пригибаясь от веток и обходя кусты. Куна ведёт куда-то к болоту, и я едва поспеваю за ним. Было бы очень глупо потерять его сейчас, когда всё происходящее находится за пределами моего понимания.

 Это весьма странные ощущения: бежать сломя голову, очень хорошо понимая, что целостность твоей шкуры напрямую зависит от скорости бега. Но при этом не иметь ни малейшего понятия о том, куда и зачем бежишь. Всё на что я был способен сейчас, это стараться не упасть и в перерывах между этими стараниями сожалеть о том, что что-то мы точно оставили там, у места своего ночлега. Должно быть тех милых, прожаренных чернушей.

 Не добегая до самой топи, Куна свернул в сторону и мы помчались вдоль каменистых отрогов. Здесь можно было двигаться с какой-никакой приличной скоростью. У топи же шла широкая полоса ивовых зарослей, где даже при свете дня идти можно было весьма условно. Под ногами то и дело бряцали сдвинутые камни, но Куну, похоже, это не смущало. Он мчался, как заяц с разбитым носом, перепрыгивая через кусты и подобно ужу скользил между скал и деревьев. Местность становилась всё более сложной, мы то уходили резко вверх, то спускались снова вниз, как по лесным оврагам. На пути стали попадаться огромные камни, величиной с дерево, которые нам приходилось обходить, забирая сильно по дуге. И вот, наконец, Куна остановился.

Тяжело дыша, я уцепился руками за ветку черёмы. Лоб горел, как раскалённый камень. Капли солёного пота, стекая по нему на щёки и дальше по шее почему-то не шипели. Зато я явственно различил шум падающей воды. Ручья не было видно, но его выдавал грохот низвергающегося на камни потока.

— Здесь не пройти,- Куна намеревался двигаться дальше.

 Перед нами высилось нагромождение скал, вгрызающихся в испещрённую кривыми ветвями водную гладь. Ручей питал топь и она близко подходила к горе, а может, всё наоборот: горы здесь давили болотину своей величиной. Как бы то ни было, а двигаться дальше вдоль воды было нельзя.

— Пойдём в горы, — Куна был настроен решительно.

 Он двинулся вверх по склону так, словно и не бежал сейчас подобно загнанному еленю.

— Куна, от кого мы убегаем?

 Он резко остановился, повернувшись ко мне лицом. Я отшатнулся и чуть не хлопнулся назад, взмахнув руками.

— Ты, что, дурак? Твой мозг выклевал дятел пока ты спал?

Куна смотрел на меня так, как будто это я сейчас тащил его ночью неизвестно куда без всяких объяснений.

— А, ладно! — он махнул рукой и снова зашагал в гору, видимо решив, что оторопелое выражение моего лица является достаточным свидетельством моего искреннего непонимания.

 Мне оставалось лишь пытаться не отстать, надеясь, что когда-нибудь мы всё же остановимся, и тогда Куна соизволит объяснить смысл нашего ночного бегства.

 Наша тропа уходила всё выше по Валам и мы никак не могли найти пути обхода горного ручья. Он преградил нам путь глубоким ущельем, незримо шумя уже где-то внизу, заставляя углубляться в заросли тёмного пихтача. Раньше мы уже заходили на эти высоты, но всегда поворачивали назад, отпугнутые непривычным ощущением близости огромных открытых пространств не только над головой, но и даже где-то внизу. Это то самое странное чувство высоты, сжимающее нутро лесного жителя. Теперь же пустота была скрыта ночной мглой. Она сжимала мир вокруг нас, порождая кривь восприятия. Этот мираж не позволял увидеть то, чего мы по-звериному остерегались и позволял подняться выше обычного.

Куна шёл так, как будто за нами по пятам неслась волчья стая, оголодавшая за зимнюю бескормицу, и его страх, конечно, передавался и мне, заставляя двигаться быстрее, забыв об усталости. Если Куна напуган, значит дело действительно обернулось чем-то серьёзным. Но позади я ничего не слышал, и это тоже настораживало. Ревел бы разъярённый ломак, было бы, наверное, спокойнее — всё ж знакомые звуки. А тут — бежим от тишины. Странно.

 Шум ручья начал приближаться, становясь всё громче. Скоро ущелье, вдоль которого мы пробирались, превратилось в овраг, но и он постепенно сходил на нет. Влажный воздух приятно охлаждал разгорячённую кожу, и мы понемногу стали смещаться к его источнику.

 Рассеянный звёздный свет пробился через чёрные лапы деревьев и перед нами открылась широкая каменистая россыпь с разливающейся по ней бурной рекой. Наша лесная речка совсем не походила на то, что мы здесь увидели. Это был неистовый поток, пенный, разбивающийся о неприступную твердь гладких валунов, на удивление широкий, но стремительный.

— Перейдём реку, это развеет наш дух.

— Ты уверен, Куна, что нам стоит туда соваться? Мы же не станем потом сушить свои одежды у огня?

— Я уверен, что нам не стоит оставаться здесь. От нас так смердит дымом, что выследить такую добычу не составит труда.

— Может, ты мне всё таки скажешь от кого мы убегаем.

— А ты что, сам их не разглядел?

— Когда?

— Во, даёшь, Орлик. Ты либо колдун, либо больной. Ладно, давай не будем терять время. Перейдём этот ручей, да затаимся в чаще.

 Он двинулся к ручью в поисках подходящего места для перехода.

 Когда я ступил в ледяную воду, то сразу вспомнил события многолетней давности. В самый разгар весны, переползая по дереву через овраг, наполненный талыми водами, я сорвался и ушёл с головой в ревущую быстрину цвета рыжей глины. Тогда вода едва не отобрала моё дыхание, пронзив лёгкие множеством игл, заставив сердце стучать так, что оно едва не выпрыгнуло в глотку. Я видел как снежные наносы обрываются в реку с берегов и плывут рядом со мной, быстро пропитываясь этим грязным цветом размытой глины. Меня вертело и швыряло на перекатах, оглушая рёвом и ударами волн, и скоро тело онемело так, что я перестал его чувствовать. Тогда меня спас куст черёмы, нависший над самой водой. Понимая, что это, возможно, мой единственный шанс, я ухватился за его ветви руками, сумев остановить свой смертельный сплав.

 Сейчас жутко холодная вода горного потока оживила те воспоминания, заставив быстро окоченеть пальцы на ногах. Мы уходили всё дальше от пологого берега, осторожно ступая по твёрдому каменистому дну, ощущая на себе мощь разогнанных струй. Река стремилась опрокинуть нас, угрожая испытать на прочность наши кости. Мы сцепились руками, помогая друг другу удерживать равновесие. Куна шёл впереди, и ему, конечно, приходилось труднее. Он вынужден был прощупывать ногами дно перед собой. Куна умело выбирал тропу, высматривая торчащие из воды макушки гладких камней, обрамлённые речной пеной. Это позволяло нам как-то избегать возможных промоин.

 И всё же он упал, поскользнувшись на невидимом противнике. Мы уже пересекли середину потока и другой берег казался совсем близко, когда, вскрикнув, Куна запрокинулся назад, рывком утягивая меня за собой. Я старался как мог удержать его, смягчив падение, и почти сразу вытащил его обратно, однако он всё же хлебнул студёной водицы, набрав её в лёгкие. Теперь он кашлял, ухватившись за мои плечи, а по его виску уже сбегала тёмная струя. Такая же тёмная, как прилипшие к коже пряди сырых волос.

— Куна, ты слышишь меня? Ты меня слышишь?- я пытался достучаться до его помутнённого рассудка.

— Слышу, слышу… Я в ладу.

 Его голос был тихим и совсем не внушал уверенности в правдивости его слов. Однако надо было идти, и я, не разрывая захвата рук, устремился вперёд. Куна, опираясь, на меня, двигался следом , с трудом удерживаясь на ногах. 

 Тогда мы достигли берега. Думаю, потому, что думали о береге, а не о потоке. Так всегда бывает: человек получает то, чем заняты его мысли. Мы то, о чём мы думаем. Живём, пока думаем о жизни и стремимся к ней. Стоит потерять свой берег из виду, остановиться и подумать о потоке вечности, как он обретает свою власть над человеческим духом и увлекает в небытие. Смерть приходит тогда, когда её ждут. Но это был не тот случай.

 Куна лежал на берегу, приходя в себя, пока я рыскал по округе в поисках чего-то лиственного. Было важно зепереть кровотечение, не важно чем. Присыпав порошком огненной травы разбитую голову, я прижал присыпку пучком липовых листьев. Потом насыпал того же порошка на ладонь другу:

— Жуй, она остановит кровь.

 Пока Куна, морщясь, пережёвывал сушёное снадобье, я содрал с той же липы полоску коры, освободив лыко. Оно хорошо подходило на роль налобной повязки. Куна настоял на том, чтобы двигаться дальше, и мы, уже не спеша, двинулись в чащу.

Холод всё сильнее ослаблял наши измученные тела. Сырая одежда забирала остатки тепла и становилось ясно, что нужно остановиться и постараться как-то согреть себя. Разжигать огонь мы уже не рискнули, да и сделать это сейчас, ночью, когда дорожная сума со всем содержимым насквозь промокла, было бы почти невозможно. Куна был совсем плох, кровь запёкшейся коростой застыла на его лице и волосах. Он еле плёлся за мной и было видно, что дальше будет только хуже.

 На склоне было сложно найти защищённое от ветра место и поэтому наши мучения несколько затянулись. Однако, нам всё же удалось набрести на небольшой провал, способный дать надёжную защиту. Я тут же скинул с себя суму и вслед за ней мокрую куртку, помог стащить её и Куне. Действовать надо было быстро, пока холод не отобрал тепло сердца. Кровь всегда уходит внутрь, когда устаёт бороться с наступавшим окоченением, сохраняет себя для сердца. Но если остынет сердце — тогда дух уже не сможет цепляться за холодеющую плоть и покинет её. Страх за друга подгонял меня и прибавлял сил.

 Я начал быстро сгребать верхний сухой слой лесной шкуры к центру ложбины, а затем стал закидывать его ломкими ветвями пушистой пихты. Куна помогал мне как мог, но больше для того, чтобы не застыть самому. Согревает ведь не только движение, но и цель.

 Поверх созданной мякины я снова бросился натаскивать сухого корья, хвои, мха и всего, что мог собрать в округе, ощупывая рукой влажность собираемой подстилки. Сырое нутро лесной шкуры не годилось, только сухой верх был способен удерживать тепло. Тепой вырубив молодое деревце, я перекрыл ложбину поперёк так низко над землёй, чтобы под неё едва можно было протиснуться. Я никогда не строил логово так быстро и с таким жгучим желанием сделать его как можно более тёплым. Поверх остова снова стали ложится хвойные лапы, закрывая нутро лесного жилища упругими стенами. Когда я посчитал, что они достаточно толсты, то затолкал Куну внутрь построенного логова, предварительно стащив с него сырые штаны и ногавицы. Сам же принялся неистово заваливать постройку лесным опадком, не взирая на его влажность. Скоро в центре ложбины красовался холм из опавшей хвои, прелых листьев и веток.

Я разложил на валунах нашу сырую одежду, подставляя её струям сухого горного воздуха, суму же набил мелким лапником. Она закроет вход в логово, когда я сам в него протиснусь.

Внутри было тесно, но зато сразу ощущалось отсутствие движения воздуха. Это значит, что сквозняк не смог найти себе тропинку. Места едва хватило, чтобы, подобрав колени, соединить спины, удерживая тепло в себе.

— Куна, ты ещё жив, старый разбойник?

— Не знаю. Вроде как бы.

Помолчав, он добавил:

— Ты нас дважды сегодня спас.

— Ты о чём?

Я чувствовал, как начинаю дрожать. Это тело начинало трястись, заставляя кровь обогревать жилы.

— Орлик, это ты меня разбудил ночью. Я ведь чутко сплю, сразу очнулся, когда ты встал и покрался к кустам. Не знаю, как ты их почуял, но сделал это очень вовремя, они были совсем рядом.

— Да кто они -то?

— Ты что, правда их не видел?

— Да нет же, говорю тебе! Я проснулся, когда ты меня за руку тащил в лес!

— Странно всё это. Ты смотрел прямо на них. Не знаю, кто это был. Но люди, это точно. Похоже, нас нашли из-за костра. Жаль, чернушей на ветке оставили….

— Значит, отец не ошибся. Здесь, действительно, живут люди… А ты уверен, Куна? Ночью всякое может померещиться…

— Я не ошибся. Не могу сказать, как они выглядели, но так двигаться могут только люди. Я же не вчера родился…

Мне как будто кто-то в груди раздавил яйцо и его студенистое содержимое неприятно разлилось по утробе. Стало отвратительно мерзко.

— Вот гады болотные! Мы же сами искали встречи с ними, а в итоге сбежали, как трусливые визгуны!

— Не знаю, Орлик, как ты, но я очень рад, что у нас это получилось. Если бы ты не проснулся, готов поклясться, мы висели бы рядом со своими чернушами.

В логове стало теплеть, и тело, поддаваясь усталости, готово было уйти в дремоту. Сквозь опустившийся на мозги туман услышал голос Куны:

— Орлик, а не зря ты принёс третью жертву, а?..

Читать далее:

Знаки Великого Леса. Часть 1, глава 8.

Читать сначала:

Знаки Великого Леса. Предисловие

 


Комментарии:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *