знание

Знаки Великого Леса: Часть 1, глава 4.

Глава 4

Как создать мир

Нет сокрытого знания, есть неполное видение.

Моё добровольное изгнание грозило затянуться, и мне следовало подумать о крыше над головой. Над лесом отрывисто горланило вороньё, а это сулило непогоду. Хотя, кто их знает, чего они кричат, у них свои заботы. Но была примета и более надёжная: Белый Орёл поднебесья расправил крылья, пронзив чистую лазурь длинными полосами перьев. Ночью придёт дождь. Это значит, что мне нужно логово и огонь. В сыром лесу разжечь костёр будет куда сложнее.

Я окинул взглядом опушку и решил двигаться вдоль неё вглубь нашего леса, подальше от границы с логовичами. Мне было необходимо найти подходящее место для ночлега, там где сухо и не тревожит гнус. Лёгкий ветерок всегда бывает у вершин холмов, он, будто пасётся в таких местах, сдувая своим дыханием мошкару.

Справа раскинулась заболоченная низина, источник воды и гадов. Её бесконечные топи уходили куда-то за горизонт, и никто не знал, чем они заканчиваются. Даже логовичи, хотя для них болота — родной угол. Никто не проходил через топь. Через неё просто не было тропы. Логовичи на празднике рассказывали об огромных озёрах с зыбкими берегами, по которым могли бегать лишь птицы и скользить чёрные ужи. Гадов там было столько, что логовичи шили из их кож себе одежду. Она была очень мягкой, удобной для ношения и бойко шла на мен по другим деревням. В нашей деревне только Криж имел куртку из гадских шкур, полученную им за длинный белый зуб Индрик-зверя.  Он одевал свою куртку лишь по особым дням, например, перед Большой охотой, когда на много дней приходилось уходить в лес. Кожа куртки удивительно расправлялась под дождём, опускаясь к самой земле и закрывая даже ноги, тогда как под жаром Ярла быстро отдавала влагу и съёживалась до середины бедра.

Логовичи утверждали, что на топких озёрах живут гады, способные заглотить даже росточка. А в подтверждение своих слов показывали огромные чешуйчатые кожи, снятые смелыми охотниками с этих чудовищ.

Я подошёл к широкому обрыву, изогнутого дугой над сырой долиной. Здесь словно топнул мохнатой лапой тот самый Индрик из предания, вдавив один кусок земли и приподняв другой. У подножия обрыва ярким пятном выделялась шапка сильной зелени, явно указывающей на источник влаги.

Так и оказалось. Среди белых плоских камней, прикрытых ворохом сочных стеблей, пробивался юный родничок. Здесь от неведомой натуги лопнула земля, высвобождая свои соки. Я с наслаждением припал губами к прозрачной крови подземелий. Ручеёк пробежал по норам моего нутра, остужая чрево и проясняя мысль.

Человек черпает силы от горящего внутри огня, но если огонь распаляется чрезмерно, он иссушает плоть. Поэтому нужна вода, чтобы уравновесить пламя и не дать ему разрушить тело. Этим и отличается живое от мёртвого. Живое способно управлять своей силой, удерживая её направленной волей. Так горит костёр, ровно и спокойно, укрощённый человеческим разумом. Иное дело, пожар. Стихия не имеет воли. Она съест всё, до чего может дотянуться, обрекая на гибель и себя.

Сверху поросшего можжевельником склона была небольшая, но зато ровная прогалина, достойная того, чтобы я нарёк её своим логовом.

Подойдя к краю обрыва, я осмотрел округу. Там, куда каждый вечер погружался небесный огонь, оставались владения логовичей. Там же, где он появлялся вновь, а так же за моей спиной, — угол моей деревни, лес, в котором я родился и прожил всю свою жизнь, успев завязать пятнадцать узлов на семейной бечёве. Передо мной — болота, через которые вряд ли перелетит даже птица. Лишь в одном месте они прерывались тёмными громадами Драконьих Валов, протянувшихся цепью слева и растворяющихся в белой дымке за горизонтом. Никто из людей там не был, ибо это был не наш полог, и сама мысль о Валах вселяла страх. Возможно, там заканчивался Мир.

Мне пришлось оставить суву на месте своего будущего ложа и отправиться в лес за оглоблями. Ночи ещё тёплые и по утрам не бывает инея, а посему мне нет нужды копать землянку. К тому же для этого ушло бы слишком много времени, а я не собирался здесь надолго задерживаться. Сейчас меня устроит и шалаш.

Дерево, как человек, происходит из семени, растёт, расправляя ветви, и умирает, засыхая. Иногда те и другие болеют и высыхают раньше срока. Тогда можно уверенно утверждать: всё дело в корнях.

Я навалился на тонкую ровную сосенку, толщиной немного меньше запястья, и легко повалил её на землю. Корней почти не было, незримый дух сожрал подземную часть. Так бывает и с человеком. Всё дано ему, чтобы набраться сил, но не может он взять их, потому как нечем. Мы не видим этих людских корней, но знаем, что есть они. Потому как человек уподобен дереву.

Сняв тепой мелкие сучья, я подтащил жердину к своей прогалине, ногой обломил тонкую верхушку. Комель лёг на круто уходящую вверх ветку ближайшей сосны, образовав остов будущей крыши. Так ломак под упавшим деревом готовит себе зимовье.

Мне понадобилось ещё некоторое время, чтобы насобирать сучья для стен. Логово получалось довольно шаткое, но я и не собирался испытывать его на прочность. Главное — вплести густой лапник в сооружённый остов, чтобы дождь легко стекал по стенам, как по чешуе рыбы, оставляя ложе внутри сухим и тёплым.

Для ложа тоже понадобиться лапник. Вниз, на землю,- еловый. Его ветки упруги, а хвоя жестка. Он напористо щетинится в разные стороны и не пропускает холод остывающей земли. Но сверху на них стоит уложить слой пихты. Её нежные хвоинки мягки и ароматны и всегда выстилаются вдоль земной шкуры.

Охотник создаёт свой мир так же, как создавался Мир вокруг него. Сначала была Яма и ничего кроме Ямы. У неё не было ни конца, ни края. Из Ямы истекали двенадцать родников. Они били из ниоткуда и уходили в никуда. Потом проснулся Ярло. Его жар иссушил один из ручьёв, обнажив каменистое дно. Так появилась земля. Пар поднялся вверх, и из него образовались облака, дав начало небу. Ярло нагрел камни, а из первой тучи пролился дождь. В земле проросло семя Мирового Древа, крона которого раздвинула Мир и подняла небо над землёй. Потом Древо дало первый урожай семян, которые, разлетевшись по всей земле, создали Лес, наш полог. Крона Мирового Древа определяет форму Мира, а движение Ярла — его ритм. Ярло движется по кругу, забираясь на Небо и скатываясь в Яму. Так же и Мир вращается, подобно вихрю, и вихрь этот создаётся силами стихий. Они раскачивают мироздание своими порывами, но ни одна из них не может взять верх, пока растёт Древо.

Человек осваивает пространство, сначала открывая воду. Это первостихия и всё начинается с неё. Затем он определяет своё место в пологе леса, и это — твердь земли. Земля — упавшее дерево между водой и огнём. Огонь открывается третьим, как в очаге, так и внутри тела. Небо замыкает кольцо стихий, создавая снежинку троп. Тот, кто желает поддерживать равновесие в своём пологе, должен помнить о форме и ритме Мира. Иначе небо рухнет на землю.

Я открыл воду и землю. Теперь мне нужен был огонь. Чтобы извлечь его, я отправился вниз, к болотине. Пошумев в неудобице ломкими стеблями прошлогодней крапивы, насобирав шариков репья на свою куртку, я всё же вышел к отжившей своё, старой, как деревенская колдунья, иве. Её закрученный ствол был уже насквозь поражён гнилым духом, но ветви продолжали пускать новые побеги, высасывая пищу из почти умершего тела. Несколько суков, почти таких же толстых, как само древо, обломились и упёрлись в сырую мягкую землю, не упустив возможности укорениться. Толстая, как бобровая шкура, кора отслаивалась от сопретого рыхлого ствола, лишённая связи с ним.

Я легко снял её, подцепив ладонью, обнажая желтоватую, испещрённую волосками коричневой грибницы древесину. На ощупь отыскал кусок, высохший под взглядом Ярла, легко рассыпающийся под напором пальцев. Забрав труху полной ладонью, вырвал со ствола крупный кусок. Сжал его пальцами, и он принял навязанную ему форму, а затем нехотя расправился. То, что нужно. Сухой и рыхлый.

Однако ива могла мне подарить ещё кое-что. Высохший на ветру и жаре толстый сук, шириной в два запястья, синий, как грозовая туча. Кора с него давно уже отвалилась сама, а вода не подавалась ослабшими корнями много лет. Пришлось немного потрудиться тепой, чтобы заполучить желаемое.

Прошёл ещё немного по низине, пока не нашёл несколько молодых скученно выросших берёзок. Жиденькое, обремошенное на ветру бересье вспыхивает ярким пламенем от малейшей искорки. Она является наилучшей растопкой, оставаясь сухой даже в дождливую погоду.

Я вернулся к логову и сложил всю свою добычу перед шалашом на открытом месте. Пусть ещё сохнет, пока брожу по лесу.

Теперь нужно сделать лучок. Я предпочитаю для этой цели использовать ветку Ядовитого Глаза. Она способна поддерживать достаточную упругость даже свежесрубленная. А более этот куст, чьё тело покрыто сыпью мелких бородавок, ни на что не годен. Я нашёл его, углубившись в лес, среди зарослей орешника. Орехи ещё только наливались спелостью, а ягоды Ядовитого Глаза уже сияли оранжевым пламенем.

Подрубив тепой ветку потолще, я проверил её силой рук. Кривая, но это не важно. Главное, что достаточно упряма.

Почти всё. Почти, потому что нужна ещё высохшая на корню ёлочка, не поднявшаяся выше моего роста, и крепкий сухой сосновый сук. Добрав, что искал, я направил стопы обратно к обрыву.

Теперь всё было готово для извлечения огня. Но прежде чем приступить к этому действу, следовало позаботиться о новорождённом. Огонь мало добыть, его нужно ещё суметь удержать в этом мире, пока он слаб. Я снял тепой шкуру с земли. Сложенная из опавшей коры и сухих хвоинок, она способна освободить пламя, и тогда оно сожрёт весь лес, убив и зверьё, и деревья. На серое нутро земной плоти уложил заготовленную паутинку елового лапника. Прикрыл сосновыми сучками, что не толще гусеницы. Этим я накормлю призванную стихию, а она потом накормит меня.

Охотник не так часто вызывает огонь, но делать это он учится ещё зелёным ростком. Без огня в лесу не выжить. Летом ещё как-то перебьёшься, мясо можно есть и сырым. Но придёт зима-Мора, и Ярло потеряет свою силу. Даже деревья рвутся от лютого холода, что говорить о человеке — самом молодом жителе Леса?

Ель говорит, что в Лесу есть край, лежащий совсем близко к небу. Там Ярло не теряет своей силы и не пускает зимний Мор. Человек когда-то жил там, в том краю, и ему не нужна была тайна огня. Но пришло время, и люди стали охотниками, они научились охотиться и за духами. А духи раскрыли им много вед, в том числе и обряд призыва пламени. Пользуясь им, люди смогли уйти далеко от родного края.

Я отрубил толстый кусок ивового сука, снял с противоположных сторон щепы так, что у меня получилась плашка, устойчиво лежащая на земле. Тоже самое сделал и с сосновой веткой, а затем ножом проковырял посередине заготовки небольшое углубление. Чтоб было за что зацепиться лучине. Лучина готовится из твёрдого ствола молоденькой ёлочки и должна быть толщиной с указательный палец. Её следует тщательно заладить ножом, чтобы тетива лука ходила свободно и ни за что не цеплялась. Оба края лучины следует заострить, и они легко пронзят древесину плашек.

Теперь, заметив толщину лучины, можно наживить и ивовое полешко, у самого его края. И по краю вниз зарезать канавку, чтобы чёрный уголь ссыпался по ней на трут, а обратно шёл приток воздуха. Человеку нужна пища и вода, а огню — дерево и воздух.

Под ивовую плашку я положил кусок сухой ивовой коры, принесённой вместе с трухой. На неё буду собирать уголь. С ремня снял моток крапивного шнура, проверил на прочность. Надо бы ещё просмолить, чтоб лучше цепляла лучину. Иначе начнёт соскальзывать и сотрётся.

Пока искал смолу, заметил, что Ярло уже сильно опустился. Его готовились принять выползшие на небосвод облака. Скоро стемнеет, и, похоже, придётся засыпать на голодный желудок. Что может быть хуже?

Просмолив верёвку, накинул её на лучок и навострил лучину. Левая рука прижимает острогу, а правая управляется с лучком. Если длину лучины подобрать правильно, то можно снять нагрузку с левой руки, опирая плашку на подставленное колено.

Привычными движениями заскользил острогой, выжимая дымок из сухой древесины. Ивняк мягкий, еловая игла вгрызается в него легко, давая щедрый урожай бурого песка. Тот ссыпается на подставленный кусок коры ровной горкой. Важно набрать его в нужном количестве, чтобы угольку было куда лечь.

Дым лезет в глаза и раздирает нутро. Трудно дышать, но останавливаться нельзя. Важно взять темп и сохранять его, нагревая плашку. Когда угля наберётся достаточно, темп нужно увеличить. Настолько, насколько это возможно, не теряя своей воли над луком. Левая рука, уже, конечно, изнывающая от натуги, должна прижать плашку ещё сильнее. Это — последний рывок, за ним — победа.

Дым становится настолько густой, что я уже ничего не вижу, а лёгкие разрываются от угара. Отпускаю плашку, и лучина вылетает в сторону, выброшенная расправляющейся тетивой. Капает со лба, из глаз и носа, но зато из горстки тёртого угля извивается белое дыхание явившегося огонька.

Я утёр пот рукавом, откинул уже не нужное полешко и с осторожностью заботливого папаши раздул тёмно-красное пятнышко. Теперь не погаснет. Сухой уголь держит огонь и на ветру, и на морозе. Но это ещё пока не пламя.

Я аккуратно пересыпал уголь на ивовую трухляшку. Если что-то пойдёт не так, и я совершу ошибку — она перехватит огонёк себе и сохранит его в самых суровых условиях. Когда ива подхватывает тлен, можно расслабиться. Я поднёс трут к будущему костровищу и насыпал поверх бегающих в древесине бардовых искорок приготовленного бересья. Легко прижимая пальцами, чтобы не дать ему разлететься, подул на уголь. Он ответил новой обильной порцией дыма, а затем воспламенил тонкие лоскутки растопки. Подвинув кору с алыми трепыхающимися языками к пучку еловой паутинки, разбудил их аппетит. Обряд вызова духа огня был завершён.

Костёр всегда успокаивает. Не сам огонь, а именно костёр. Огонь может быть разным, ведь это стихия, приходящая в Мир в разных обличьях. Он может быть ужасным и неукротимым, беспощадным убийцей, превращающим Лес в чёрное пепелище. И всё же человек овладел огнём, превратил его в друга. И встречи с костром ждёт каждый охотник. Каждый уставший путник, вымокший и оголодавший, получит у костра не только тепло и защиту от зверья, не только сладкие запечённые в углях корешки или кусок жирного, истекающего соком мяса, но и, что более важно, обогреет свой дух, накормит его весёлой силой алого пламени. Потрескивающий в ночной тишине хворост поёт колыбельные песни для человеческих детёнышей по всему Лесу. С первых дней жизни будущий охотник слушает его волшебные заговоры, учиться доверять им, ведь они — олицетворение его собственного могущества.

Преисполненный этих дум, я подбрасывал сучья в разгоревшееся пламя, зачарованный его порывистыми движениями. Дурная привычка — думать. Забываешь о насущном. О голодном брюхе, уставшем посылать урчащие крики равнодушному сознанию.

Сумерки сгущались над лесом и мой костёр уже очертил неровную колышущуюся границу между моим пространством и пространством тьмы. Пока ещё глаза что-то различают, надо бы спуститься к ручью, обмануть пустое чрево, заполнив его водой.

В низине уже собирался вечерний туман. Он окутал меня бодрящей свежестью, отпугнув напавшую было усталость. Воздух становился тонким и прозрачным, заряженным какой-то особой ночной силой. Долина наполнялась сумеречными звуками, в корне изменяющими восприятие Мира.

Что-то заскользило сбоку в траве, я рванул туда, замахиваясь сувой, и, пока мои ноги выделывали неистовую пляску, а сува пыталась нащупать в траве цель, голова, уже готовившаяся погрузиться в сумерки вместе с окружавшим лесом, отчаянно теперь соображала, что, по всей видимости, голодное брюхо старается добыть себе какой-никакой ужин.

Эта была жирная гадюка в руку длиной. Она вышла на охоту в сумеречной прохладе, но, как это часто бывает, сама стала жертвой. Удар сувы отсёк ядовитую пасть, и гибкое тело теперь извивалось в моих руках, являя миру последние муки агонизирующей плоти. Жизнь и смерть вновь разыграли любимую драму.

В этот раз я не стал пить воду у самого истока. От студёной влаги ломит зубы, да и жажду она утоляет нехотя. Я потрудился пройти немного по ручью до ложбины, что подобно сумке старается сохранить то, что в неё попадает. Вода в ней была заметно теплее и пить здесь было удобнее.

Вернувшись к костру, я взялся за добычу, благо потрошить гада — дело трёх вдохов. Кожу я не стал выбрасывать, с неё выходят красивые ремешки, на что нибудь да сгодится. Расправил её на рогатке и повесил у входа в шалаш. Пришлось ещё раз спускаться к ручью, чтобы прополоскать тушку. Злые духи боятся чистой проточной воды, но любят воду стоячую. С грязной пищей или влагой они могут проникнуть в тело человека незаметно, по его собственной воле, и начать пожирать жизненные силы.

Звёзд сегодня не будет, всё небо затянуто облачной мглой, подсвеченной откуда-то сверху Серпом. Сильного дождя, может, и не будет, но охотиться завтра придётся всё равно по сырой траве. Как бы там ни было, но я нуждался в запасах мяса, чтобы иметь возможность вместо поисков пищи заниматься поисками ответов. Поджаривая на углях длинное тело гадюки, я мечтал о молодом визгуне.

Исчезнет и народится небесный Серп, яроки пройдут посвящение в охотники, и Криж поведёт их, уже наравне со взрослыми, на Большую Охоту. Это будет грандиозное, захватывающее действо, к которому готовятся всё лето, и которое потом вспоминают всю зиму. Охотники перестают бродить по одиночке и собираются кругами, а то и всей деревней, чтобы выследить и добыть большое стадо единцев или преградить путь еленям, когда те двинуться через наш край. Как бы я хотел быть тогда со своими, уже признанным охотником, со знаком Великого Леса на груди, разделить с ними торжество и радость охотничьего счастья, подарить деревне возможность пережить ещё одну зиму.

Последний кусок гадского мяса исчез в моей утробе, желудок приятно потяжелел. Гад — значит «гадающий», то есть умеющий предсказывать. Интересно, предсказал ли он свою гибель? Ель не одобряла охоту на гадов, но у неё свои духи, а у охотников — свои. Деревня приносила жертвы Великому Лесу, а по его заповедям в голодную пору всякого иного зверя бить можно. Ель же говорила с тёмными духами, враждебными к людям, в этом и была проявлена её польза для деревни. Никто не мог укрощать злыдней, проникших в тело, лучше старой колдуньи. Она умела слышать их, а они почему-то слушались её. Вот уж действительно: у каждого зверя свой полог.

Костёр почти прогорел. Я сгрёб угли в кучу, засыпав их сверху золой. Важно было сохранить хотя бы часть их жара, чтобы не маяться вновь с вызовом огня. Прикрыв костровище слоем земли, как тёплой шкурой, я обложил его по краям и прикрыл сверху, как листьями, широкими белыми камнями, загодя принесёнными от ручья. Это убережёт жар от дождя ночью, но утром, уходя на охоту, придётся подкормить пламя вновь.

Тишина легла мягким мхом в уши. Что-то было не так. Я сделал шаг к обрыву, потягивая носом тёмный воздух ночи, пытаясь распознать изменения. Всё замерло кругом, словно каждый житель леса делал тоже самое. Напряжение росло с каждым вдохом, и я лишь ощущал охотничьей сутью, что важно успеть ответить, когда будет рывок. Он бывает всегда, не важно ты ли догоняешь, или тебя гонят.

Небо! Вот в чём дело! Небо разгоралось неведомым пламенем! Словно Ярло вдруг проснулся в неположенное ему время и, незаметно для всех подкравшись, осветил взглядом облачный полог. Яркое сияние пробивалось сквозь завесу туч и становилось всё ярче. Я ощутил, как в напряжении застыло тело, как если бы его свело судорогой. Явленное пламя двигалось по небу! Оно бежало всё быстрее и быстрее, и становилось всё ярче и ярче. Всё ближе и ближе, его свет стал нестерпимым, и я в ужасе закрыл глаза рукой, ощущая, что уже лежу на спине, и оставившие меня силы, обрекают тело на волю случая…

Сквозь закрытые веки увидел, как свет внезапно раскрылся, подобно озёрной кувшинке на рассвете, будто кто-то подбросил в костёр сухой травы, и тот радостно полыхнул, резко и ярко осветив округу. А потом всё пропало.

Я медленно опустил дрожащую руку и, сглатывая, приоткрыл глаза. В тёмном ночном небе, подсвеченном жидкими лучами Серпа и звёзд, тянулся длинный хвост чего-то чужого. А потом накрыло его дыханием. Ударило в лицо, швырнув обратно на землю, словно в наказание за дерзость решившего узреть неведомое таинство. В воздух взлетели ошмётки лесной шкуры, а деревья натужно заскрипели, натягиваясь тугими луками. Полетели сучья, сломанные чудовищной силой, застучали по стволам незримыми загонщиками. Лишь бы не проткнули!

Закрыл затылок и вжался в землю, желая стать червём и исчезнуть в Яме, нервно дышал не слыша себя, лишь чувствуя стоны рвущегося от страха сердца. Стало холодно, это кожа, как трава по утру, покрылась липкой росой. Однако, что-то снаружи звенело навязчиво над самым ухом, дёргало за волосы, норовя поднять меня на ноги. Я сопротивлялся, извиваясь гусеницей, возюкая щекой по чему-то скользкому и тёплому. Через сумерки потухшего сознания пробился кислый запах желудочного сока. О, вороны! Я приподнялся на ладонях, утирая рвоту рукавом. Вокруг меня тишиной звенела ночь. Что это, не небо ли пало на землю?

 

Далее:

Знаки Великого Леса: Часть 1. Глава 5.

Читать сначала:

Знаки Великого Леса. Предисловие

 


Комментарии:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *