движение

Знаки Великого Леса. Часть 1. Глава 10.

Часть 1, глава 10.

Гроза

Выражай себя через движение, проявляй себя через мысль.

Я вышел из норы, погружаясь в тёплый бульон лесных запахов, теперь прерываемых первыми предвестниками ненастья — лёгкими воздушными стрелами, несущимися впереди наступающей грозы. Они рассекали застоявшееся прелое болото, снова приводя его в движение и нарушая установившееся было равновесие. Я закрыл глаза, подставив им порванные щёки. Так хорошо ощущать на раскалённой коже прохладу небесных троп, тянущихся из многоликих далей, из заоблачных краёв. Краёв, которые никогда не откроются человеку. Лишь ветра не знают этих пределов, ветра, которые принесут тем, кто будет после меня тот же запах грозы, ту же прогоняющую боль свежесть. То, что я чувствую в это мгновение.

Раны затягивались медленно и неохотно, терзая тело незримым огнём. Лохмотья, оставшиеся от правого уха набухли, словно собирались лопнуть, подобно переспелой земляной ягоде. Но особенно беспокоили щёки, надрывая лицо пульсирующей болью. Прошло несколько дней с тех пор, как мы сразились с этими странными волками, на волков не похожих, и я ничего не мог есть, да и, наверное, не следовало. Тело подсказывало, что голод станет лучшим лекарством. Воспалившиеся раны я то и дело присыпал сухим порошком перетёртой в руках лешевины, что в изобилии встречалась по округе, свисая бледно-зелёными бородками с мёртвых пихтовых сучьев.

Куна проявлял заботу, видя, как трудно даётся мне передвижение, как мои ноги, ослабленные голодом и болезнью неуверенно держат иссохшееся тело. Он изготовил из трухлявой липки и куска коры небольшую баклагу, промазав щели смолой, и каждый день носил мне из небольшого ручейка водицы. Самому Куне досталось не то чтобы очень сильно. За исключением порванной в нескольких местах кожи, уже успешно запёкшейся, пожалуй, только левая нога вызывала у него какую-то озабоченность. Однако, прихрамывая, он всё же целыми днями шарил по округе, не в силах удержать себя на одном месте. Его раны затягивались легко и быстро, питаемые регулярной и обильной пищей. После ночной схватки мы стали хозяевами нескольких звериных туш, которые имели, возможно, не самое вкусное мясо, но в нашем положении его количество было куда важнее. Пятнистые шкуры этих странных волков мы натёрли золой и просушили на ветру, чтобы использовать их на подстилку для лежбищ. Из обрезков кожи с кончиков лап, снятых вместе с когтями, Куна изготовил себе и мне ожерелья, в память об этой схватке. Он по праву сильного гордился этой победой. И это было вполне понятно: он не только убил троих волков, но и спас мне жизнь.

Я открыл глаза, прервав ход мыслей. Они всегда живут своей жизнью, делая меня их заложником. Окружающий воздух изменил свой вкус, предвещая мощную грозу, а Куна всё ещё рыскал где-то, не торопясь к пещерному укрытию. Фиолетовые клубящиеся туманы небес низко наплывали прямо на меня, и я с привычной для всякого живого тревогой вслушивался в глухие протяжные раскаты. Странно всё это. В моей голове, почему-то не рождались прогнозы, я не пытался по своему обыкновению домыслить обстоятельства по примеру «если бы…». Если бы буря застала нас в дороге… Если горные потоки затопят нашу пещеру… Словно зверь с чистым сознанием, я лишь вживался в грядущие перемены, и мне становилось легче при освобождении от пут ненужных мыслей. Та ночная схватка что-то изменила внутри.

Я вернулся в скальную нишу, чтоб раздуть угли. Куна вернётся скоро и, конечно, начнёт набивать брюхо мясом. Правильно делает, сытая жизнь — это редкое благо. Охотник умеет её ценить. Подбросив хворосту в заигравший огонёк, я принялся нарезать плоть врага. Совсем недавно он хотел съесть нас, а теперь едим его мы. Странно всё это.

Тучи, похоже, наплыли на гору и в норе стало заметно темнее. Потом из мглы стал доносится равномерно нараставший шум. Это ливень приближался к склону, колотя лес упругими струями разогнавшейся влаги. Сверкнуло. И спустя вздох по ушам ударила небесная дубина.

Повинуясь какому-то потревоженному в груди чувству, я подошёл к краю убежища. Величественное зрелище всемирного сотрясения открылось моим гноящимся глазам. Почти чёрное небо поглотило вершины Валов, наваливаясь на горы тяжестью накопленной воды. Она извергалась неудержимыми потоками на тёмный хвойный полог, скрывая его серой стеной бесчисленных капель, подобно стрелам рассекающим утонувший в ливне воздух. То и дело буря осенялась вспышками разящих кого-то перун и грохотом бьющих палиц. Сражение духов было в самом разгаре. Мне захотелось оказаться там, между двух сошедшихся в неистовом порыве воинств, быть самим собой среди дерущихся невиданных сил. Стать третьим безучастным участником, не поддержавшим в бою ни землю, ни небеса.

Я скинул одежду и вышел на превратившийся в грязь склон, шкуру которого взбили тяжёлые удары крупных капель, уже не капель, а непрерывных струй. Тело тут же отозвалось дрожью, жадно впитывая чистоту и холод, принимая их как дар, смывающий запотевшую кожу. Оно задышало полной грудью, наслаждаясь обретённой свободой, восхищаясь разыгравшимися силами, протянуло руки к текущим с бездны ручьям. И что-то тяжёлое и пустое уходило вместе со смытой с тела грязью, уходило, забирая с собой боль тела и терзания духа. Становилось прохладно и легко, а внутри становилось чище. Словно я наконец напился студёной водицы, утолил мучащую жажду, остудил трепещущий дух, и распустилось где-то там, по ту сторону меня, что-то молодое и зелёное, открыв ещё липкие листочки новому миру. Миру, которого я не знал прежде.

Из бешеного потока вырвалась чья-то рука, тронувшая мой плечо.

— Дружище, самое время убраться отсюда, пока нас не смыло к ямным жителям! С гор идут настоящие реки, скоро сверху полетит что-то тяжелее воды!

Очнувшись, я вслед за Куной зашёл в пещеру. Он был прав. Небо вылило на землю столько воды, что Валы, не успевая проглатывать её своей каменной кожей, стали отбрасывать её вниз, смывая с себя камни и песок. Горы обновлялись, подобно змее, скинувшей старую шкуру.

Мы чуть сместили костёр в сторону, ибо с пещерного свода начали капать пробившиеся сквозь расколотую толщу настойчивые капли. Куна приспособил для сушки насквозь промокшей одежды несколько веток из заботливо сохранённого запаса дров, я же оделся в сухое и стал нанизывать на прутья заготовленное мясо. Скоро по пещере пополз дух жаркого. Здесь, внутри горного чрева было тепло и сухо, жарилось на углях пища, а там, снаружи буйствовал мир, летели сверху потоки мутной воды, тащившей камни и смытую лесную подстилку.

— Волки тут берут не только еленей. Сегодня видел тропу единцев. Аж сглотнул, представив прожаренного визгуна….

Я кивнул в ответ, почти не слыша друга. Он пытливым взором определял равномерность готовки мяса, вовремя переворачивая нужный пруток. Иногда тянулся к баклаге, чтобы успокоить не в меру разгоревшийся уголь. Заметив, что я не отвечаю ему, он спросил осторожно, не желая быть излишне назойливым:

— Я вижу, твои глаза всё ещё палит злой дух, может…

— Всё нормально, Куна, раны заживают. Мне сегодня легче.

Отпустив меня взором, он начал было снова заниматься своим обедом, но тут заметил мою сувицу, древко которой было отбелено ножом. Я снял с неё все знаки.

— Ты что, Орлик? Ты чего сделал?!

Куна был настолько поражён моим поступком, что потерял власть над собой, искренне вытаращив глаза и забыв о мясе.

— Я снял знаки.

— Зачем?!

Как мне было объяснить другу то, что я переживал внутри себя? Как можно словами описать опыт? Однако, не отвечать было нельзя. Куна стал частью моей тропы, и даже рискуя быть не понятым, я, по крайней мере, не мог лишить его своего внимания. Это было бы подобно предательству.

— Куна, друг мой, Великий Лес не нуждается в наших представлениях о нём.

— О чём ты?! Тебе больше не нужно его покровительство? Разве твоя сувица подвела тебя в битве?

Я вздохнул, выдерживая паузу. Не хотелось говорить, отдав слова на волю чувствам.

— Ты прав… Мы нуждаемся в его покровительстве. Но ему это не нужно.

— Не понимаю…

Мои руки потянулись к сувице, оглаживая её ровное древко.

— Той ночью я увидел смерть. Оказывается, я не видел её ранее. Я был готов принять её, но ты всё изменил. Одно мгновение отделяло меня от грани, перешагнув которую, мой дух навсегда бы покинул этот мир.

— Но ты жив! Жив опять, вопреки всему! Жив, потому что Великий Лес даёт нам силы преодолевать всё, что выпадает на наши плечи!

— Нет! Я жив потому, что ты был рядом. Это не воля духов, это твоя воля. Это твой выбор — идти со мной, быть на этой тропе. При чём здесь Великий Лес?!

Мне стало нехорошо и как-то мерзко, отвратительно от того, что я, зная реакцию Куны, не мог найти подходящие слова, чтобы выразить свои переживания.

Он всё ещё пялился на меня, похоже, оценивая последствия моей дерзости.

— Куна, мясо…

— О, вороны!

Он схватился за прутки, вытаскивая их с жаровни, но по запаху было похоже, что момент уже упущен. Морщясь в досаде, нервным движением Куна отложил веточки на лапник, ожидая пока подгоревшее мясо остынет. Теперь я наблюдал за ним, готовя вторую попытку.

— Посмотри, что там?

Я указал рукой в сторону выхода.

— Что…. Гроза там. Тебе, видно, рано на поправку.

— Это и зайцу понятно, что гроза. Что это — гроза?

Куна снова вернул мне свой взгляд, выдавая заинтересованность.

— Ты же сам знаешь, что. Это духи делят мир между собой.

— Почему ты так решил?

— Разве я? Как будто ты сам не слышал эти рассказы от Ели.

— Слышал. И от Ели, и от родителей, и от Крижа. Только я от них ещё и о Черте слышал, и о драконе. А сегодня я ищу встречи с этим драконом, перейдя через Черту.

Куна приумолк, начиная вникать в ход моих размышлений. А я, развивая успех, продолжал:

— Мы живём в соответствии со своими представлениями о мире, но он вовсе не обязан им соответствовать. Мы знали о Черте, считая её законом, а теперь вот видим, что здесь такая же жизнь, как и в нашем лесу, и что здесь тоже живут люди. Пусть другие, но люди. И здесь та же охота, что и в нашем бору, а значит и эта земля может принадлежать нашему народу. Так почему же мы в страхе перед горами избегаем их? Почему мы отгородили себя от мира своими нелепыми представлениями о нём?

Я вздохнул, махнув головой, о чём сразу пожалел, ибо кто-то незримый тупо ударил по затылку, наказывая за неосторожное движение. Мой взгляд беспуто блуждал по песчаному полу пещеры, а я усиленно пытался связать чувство со словом.

— Наши знания о Духе Великого Леса — это всего лишь правила поведения, которые ограничивают нас в наших поступках. Потому что ограничивают нашу мысль. Когда я вижу грозу, мне легче всего это назвать битвой духов и отказаться от познания сути явления. Мир духов стал для нас привычным ответом на любой вопрос. Но это не ответ, это отказ от движения вперёд, движения к знанию. А знание и есть сила, способная менять окружающий мир.

Куна, наконец, ухмыльнулся, забивая рот мясом. Похоже, он принял мою выходку сердцем и успокоился, а обед, хоть и подгорелый, вернул ему нормальное расположение духа. Его руки снимали жаркое с прутиков и отправляли в рот быстрее, чем зубы успевали справляться с нагрузкой, от чего щёки раздулись пузырями, что, впрочем, не мешало ему бубнить:

— Я не устаю тебе поражаться, дружище. Жизнь тебя бьёт, бьёт по морде, а ты всё своё гнёшь. Нет, чтоб принять правила игры, так ты всё пытаешься их сломать. Ты ушёл из деревни, не дождавшись решения Совета, перешёл через Черту, намереваешься убить дракона, а теперь вот ещё и знаки срезал с оружия. Что ты пытаешься доказать?

— Замечу, что ты всё это время был со мной и меня поддерживал.

— А мне просто интересно, чем всё это закончится!

Куна издал тот ужасный звук, который означал наполнение его желудка под завязку, и откинулся на звериную шкуру, раскинутую поверх лапника.

Я посмотрел в его самоуверенное лицо, и мне, почему-то, снова захотелось придать ему гримасу удивления. Я встал и пошёл ко входу в пещеру.

— Ты куда, безумец?

Куна лениво повернул голову, явно не желая отрывать от лежбища своё отяжелевшее тело. Как борсук на жировке.

У входа я нашёл то, что искал — толстую грязного цвета жабу, прижавшуюся к сырым валунам. Ухватив её двумя обломками сучьев, я осторожно притащил её к очагу, бросив рядом с Куной на песок. Он осторожно покосился на уползавшую к стене тварь, ехидно заявив:

— Колдовать собрался?

— Смотри, несчастный. И сравнивай.

Я вытащил из сумы моток плетёной бечёвы и распустил её на две нити. Взяв один конец, привязал к нему тоненькую веточку в полпальца длиной. Стараясь не спугнуть жабу, я положил на землю неподалёку от неё своё нехитрое приспособление. И жаба, и Куна внимательно следили за моими маловразумительными для обоих действиями. Ухватив за свободный конец, я потянул нить на себя, и поддаваясь её натяжению, мимо жабы поползла веточка. Взгляд жабы сразу устремился на это нечто, так похожее на вкусную гусеницу. Когда сучок оказался в зоне её досягаемости, жаба вытянула бугристую шею и распахнула пасть, достойную самого ужасного дракона. Из её звериной глотки со скоростью перуны вылетел хищный язык, ухватив мою наживку. Пока я пытался оторвать жабу от ветки, Куна неспешно произнёс, явно подозревая моё слабоумие:

— Очень впечатляет…. Ты собираешься охотиться на жаб?

Я вернул жабу на место, и она поспешила скрыться за ближайший камень. Однако, я не собирался оставить её в покое, прежде чем она не продемонстрирует мне всю глубину своего миропонимания. Теперь я дал ей возможность лицезреть того же «червя», но «ползущего» вверх, по некоему воображаемому дереву. И хотя моя приманка была в непосредственной близи от её морды, жаба и не подумала её хватать.

— Теперь ты её не проведёшь, старый бродяга!

Куна забавлялся этим представлением, лёжа на шкуре у очага. Но я вовсе не планировал его развлекать. Снова бросив сучок рядом с жабой, я заставил его двигаться по земле. И когда он приблизился к маленькому хищнику на длину жабьего языка, она тут же схватила «гусеницу», чем вызвала удивлённое восклицание со стороны моего друга. Я оставил жабу разбираться со своей добычей, и вернулся к огню.

— Ты думаешь, что мы чем-то отличаемся от этой глупой жабы? Смею тебя заверить, что если отличие и есть, так только в размерах той ямы, что вырыли мы сами силой своих заблуждений о мире. Жаба твёрдо уверена в том, что если мимо неё движется что-то, по размерам соотносимое с червяком, то это и есть червяк. И сколько ты не пытайся вдолбить ей, что это может быть вовсе не червь, вряд ли ты сможешь её переубедить. Каждый раз ухватывая ветку и испытывая разочарование, она найдёт какое-то мудрое объяснение этому типа «судьбы» или «воли духов». При этом она почему-то считает, что ни одна гусеница не станет ползти вверх, ибо этого не может быть, потому что это не соответствует её, жабьим, представлениям о том, как должна вести себя гусеница.

По исчезнувшей с лица улыбки, было видно, что Куна, действительно, задумался. Однако, он не стал предаваться этому утомительному занятию слишком долго и ткнул пальцем в мою оструганную сувицу:

— Так зачем же ты всё-таки снял знаки?

— Потому что я собираюсь нанести другие.

Читать далее:

Знаки Великого Леса. Часть 1. Глава 11.

 

Читать сначала:

Знаки Великого Леса. Предисловие


Комментарии:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *