шелест листвы

Знаки Великого Леса. Часть 1. Глава 1.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. За кон

Глава первая.

Что скрывает шелест листвы

 

Кто лес увидит за деревьями?

Лист играет с ветром, плавая по нему, словно маленький плотик. То трепещет, попадая в стремнину порыва, то мягко успокаивается на ровной волне. Ость черешка держит этот плотик на привязи, не даёт оторваться и исчезнуть в бушующем бескрайнем озере. Но иногда это случается, и, порой, лист взлетает выше родной кроны. Что увидит он с доселе недосягаемых высот? Наверное, зелёный ковёр, простирающийся в никуда. Бесчисленное множество таких же как он листьев, возомнивших себя воздухоплавателями. Он увидит волны, бегущие по этим зелёным холмам исполинских крон, движущихся в такт воздушным потокам и теряющимся где-то вдали… Только безоблачная синь и бескрайний лес. Так устроен Мир.

Шея затекла, протестуя против неестественной позы, однако, трудно оторвать взгляд от непознанного. Лоскуты небесной ткани вперемешку с тёмной зеленью ветвистых шапок разбили Верх Мира на множество неровных осколков. Словно смотришь на разноцветную мозаику речного галечника. Только этот галечник шевелится. Листья любят играть с ветром. И с солнцем. Старые, как сам Мир, деревья подпёрли небосвод могучими сучьями, заслонив дорогу солнечному взгляду. И всё же молодые глупые листья в своих беззаботных играх позволяют солнцу проникнуть в глубины зелёного озера. Широкие, словно рыло секача, покрытые тонким слоем блестящего воска, они дают солнечным бликам оттолкнуться от своей поверхности и нырнуть в самую глубину Леса, пробежаться нервной дрожью по тёмным мхам и папоротникам.

Наконец, я опустил голову, вернув взгляд, а за ним и мысль, в свой полог. У каждого свой полог, так устроен Мир. Об этом любит повторять Ель.Самый нижний — Яма, верх Мира — Небо, а наш, по середине, — Лес. Так было всегда и так будет до тех пор, пока Небо лежит на самых высоких макушках. Но когда оно упадёт, Мир сплющится в камень.

Я шагнул вперёд, ощущая мягкую шкуру лесной подстилки. Идти легко и приятно в погожий день. Шелест листьев скрывает поступь охотника. Стопа — это тоже ладонь, она осторожно прощупывает тропу, избегая ломких веток и острых сучков. Приятно ставить ногу на надёжные твёрдые корни, легко отталкиваться от них, но иногда приходится ступать и на сырую болотину мха. Хотя он и пружинит под ногой, почти сразу возвращаясь в исходное положение, лишь стоит оторвать от него стопу, а всё же что-то шевелится внутри неприятно, напоминая о гаде.

Тропа уводит вверх по склону в сухой бор. Моя тропа. Она моя, потому что только я её помню. Каждый житель Леса ходит своей тропой, от рождения до смерти. И если хочешь приблизить свою гибель — раскрой тайну своей тропы кому-нибудь.

Среди сосен двигаться легче. Я бесшумно соскальзываю по рыжим стволам, словно бестелесая тень. Ветерок, прорвавшись в подлесок, подхватывает лесные запахи, перемешивает их и разносит по лесу на много шагов. Он несёт и мой дух, предупреждая тех, кто не ищет встречи со мной.

Впереди меня движется острый, как небесный Серп, каменный наконечник сувы. Её отполированное ладонями древко почти не ощущается в руке. В лесу без сувы никак: она легка на переходе и способна достать всё, что находится в пределах взора. Охотник растёт со своей сувой, и скоро она становится его частью. Это только неловкие ростки, пытающиеся подражать взрослым охотникам, нелепо кидают заострённые палки в нарисованных на склонах оврагов быков. Охотник не кидает суву. У него нет в этом нужды: она является частью его руки, и всё, что нужно — просто протянуть эту руку и коснуться наконечником цели. Нет в Лесу того, кто бы устоял перед этим прикосновением.

Тропа пошла вниз, и я, перепрыгивая через валежины мёртвых деревьев, повиновался её течению. Тропа — как река, течёт как удобнее.

Скоро сосняк сменился молодым пихтачом, а в воздухе закружили духи речной долины. Наверху, на сухих полянах открытого бора, трава пахнет пчелиным мёдом, она полна целебной солнечной смолы. Но здесь правят иные стихии. Хвойные ветви расступились, пропуская меня к границам влажного лога. Мощная стена многолетней травы берёт здесь столько воды, сколько ей надо для буйного роста. Её не сушит солнце и она пахнет зелёным соком. Так пахнут колдовские настои Ели.

По заросшим долинам двигаться всегда сложнее, чем в лесу. Трава выше человеческого роста снижает видимость до вытянутой руки, отмершие трубочки прошлогодних стволов отвратительно хрустят под ногами. Только лисы могут здесь двигаться незаметно.

Я тороплюсь к молодому ольшанику, он скрывает извилистое, подобно гаду, русло реки. Туда, на водопой и днём, и ночью идёт всякий зверь. Иду и я. Не для того, чтобы напиться живой воды. Хотя, и этого бы не мешало. Иду, чтобы найти того, кто был здесь сегодня утром, а сейчас, наверняка, дремлет где-то неподалёку. Ольха пахнет терпко и горько. Молодые гибкие ветви уступают напору моих рук, и я выхожу на берег. Реку можно почуять ещё издали, но увидеть — только в упор. Слишком уж хорошо она укрыта сетью ивовых крон, ольшаным чапыжником и кустистыми островками рослой мяты.

Чтобы подобраться к воде, нужно найти очередной речной поворот, где родничок питает её студёным подземным соком. Там берег бывает пологий, и, порой, река обнажает дно россыпями серого песка. Ногам всегда приятно снять усталость холодной влагой. Скользкие камни чуть сдвигаются в сторону, глухо постукивая, когда принимают вес моего тела. Я выхожу к перекату и присаживаюсь на колено.

Лесная река полна тайн. Её русло непредсказуемо извивается, пряча что-то за поворотами, ветви ивняка нависают низко над водой, иногда сплетаясь так, что пролетающим над лесом уткам просто нельзя приводниться. И всё же ни река, ни лес не могут скрыть следы того, кто здесь был. Скрыть от того, кто видит.

Я нашёл её, свежую тропу Сохатого. Его мощные широкие копыта оставили знаки на мелком гравии у самой линии воды. Здесь он наклонил тяжёлую голову и долго пил реку толстыми губами, раздувая ноздри и разглядывая собственное отражение. Сохатый мне и нужен. Для него я держу в руке суву. С луком на Сохатого не ходят, шкура зверя слишком толста, а сам он велик для тонких стрел. Бить такого исполина нужно сувой, хотя и она никогда не валит зверя наповал. Но она способна его остановить, быстро лишая сил, а завершает дело каменная тепа на прочной деревянной рукояти. Её ударом проламывается даже неприступная твердь сохатого черепа.

Я зашёл по каменистой россыпи на мелководье, где быстрые речные струи уносят ил, оставляя то, что потяжелее. Среди пёстрых ломких камешков, покрытых зелёной тиной, можно найти раковину Как Ладошку. Вот она, не так уж и трудно заметить, если знаешь, что ищешь. Я вытащил её из воды и понёс к берегу. Эта раковина не самая крупная. Дети иногда приносят настоящих великанов размером с голову. Устроившись на обглоданном рекой обрывише, достал из ремня нож. Аккуратно, стараясь не обломить хрупкую кромку, вставил каменное лезвие в створку раковины и повёл в сторону. Теперь можно открывать. Саму улитку я не ем, отрезаю только мясо, что держит створку закрытой. Оно похоже на сырую рыбу.

Однако, это не еда для мужа. Пора добыть что-то посерьёзнее. Надо найти Сохатого.

Он не должен был далеко уйти, потому как Сохатый ходит в сумерках. Сейчас он лежит где-то, водя чутким ухом по сторонам. Лежит и не знает, что я уже нашёл его тропу.

У реки отследить ход зверя не трудно: густая ломкая трава хорошо держит след. Но и самому не спрячешься. Я и не стараюсь. Скрадывать надо в лесу, где рыхлая подстилка сгладит шаг. Иду вдоль реки, представляя себе, что делал тут зверь. Следы — это образы, они говорят сразу и никогда не лгут. Вот здесь бык ободрал осинку, сломав её мощной грудью. Широкими, как отщепы белого камня, зубами снимал кору, объедал листву. Дерево не погибнет, оно пустит новые побеги и снова будет тянуться к солнцу. Тропа всё ближе выводит меня к лесному склону. Сохатый ушёл в овраг. Я иду за ним. Здесь талые весенние воды промыли землю, вторгаясь во владения Ямы, обнажая корни и красную глину. След порой теряется на белых камнях, но потом всё равно обнаруживает себя в этом Мире.

Вслед за Сохой я вышел по склону к ельнику и сразу увидел свежие раскопы залежавшейся хвои. Не знаю, что бык искал здесь, что-то съедобное, или в порыве своих звериных чувств лопатил подстилку копытом, но я невольно представил себе разбитую грудь Оскоря. Тот три лета тому назад неосторожно подошёл к битому быку и попал под последний удар зверя. Чудом жив остался. Всей деревней выхаживали. Кровь шла ртом, а грудь синюшной стала, что рыбья спина. Ель колдовала у его землянки не одну ночь, вернула силы в уже почти мёртвое тело. Оскорь с тех пор на охоту ходить не может, грудь впалая стала, согнулся, как коряжник. Бабам помощник, одно слово. Наверное, сам порой не рад, что жив остался.

Что-то невесёлые думы перед встречей. Первый закон охоты — зверь всегда появляется внезапно. Даже если ты ждёшь его появления. Готовясь к встрече, нельзя отвлекаться на всякую шелуху. Сомнение в охотнике — это промах, а быть может и смерть.

Я окинул взглядом лес, снова возвращаясь в своё время. Медленно, продолжая наблюдать за движением Мира, двинулся по следу. Явное явно, а кривь — она от мутного взгляда. Ещё шаг, ещё… Лёгкость возвращается в тело, и я не вижу ничего, кроме этого леса. Двигаюсь ровно, упругой рысью матёрого волка. Приятно покачивается в ладони сува.

Вдруг сердце затрепыхалось, забилось с удвоенной силой. Я поймал его, дух Сохатого! Пока слабый, совсем тонкий, как осенняя паутинка, едва уловимый, он лучше любого следа дал мне знать: бык совсем рядом, готовься, охотник! Сердце всё ускоряется, рвётся наружу, словно собирается бежать впереди меня. Дыхание сбилось и стало громким. Я заставляю себя остановиться и прислоняюсь к чёрному стволу старого ильма. Надо успокоиться, иначе мой дух достигнет быка прежде, чем моя сува. Дышу глубоко и медленно, привязывая сердце к себе, так же как дерево держит на привязи черешка трепещущий непослушный листок. Чувствую, как Мир сжимается и становится простым и понятным, тело наполняется силой, и я перестаю чувствовать ноги. Словно крылья вырастают за спиной. Пора. Это момент встречи.

Меня больше нет, я — воздух этого леса, порыв ветра, скользящий меж вековых стволов. Все мои чувства собрались на острие сувы, готовые рвануть в любой момент. Я открыл что-то…. Щуухххх!!!! Будто небесная руна разорвала небо. Ноги подкосились, опережая мысль. Взгляд летит дольше, чем падало моё тело. Вжимаясь в редкую лесную травку, что совсем не укрытие, я пытался понять что происходит. Пытался понять, беспомощно наблюдая, как моё туловище ужом уходит под низко стелющиеся лапы пихтовой поросли. Что-то внутри меня беззвучно кричало: «Уходи! Уходи! Скорей, скорей! Спасай свою шкуру!»

Лишь здесь, во мраке густого хвойного подлеска, надёжно укрытый от чужого взора, всё ещё продолжая куда-то ползти, я начал соображать, что случилось. Стрела! Это была стрела! Только стрелы так страшно свистят, а потом вонзают иглы тонких наконечников в брызгающее кровью мясо! О, духи этого леса, кто бил меня, словно глупую копалуху?! Кто желает забрать моё дыхание?!

Я вполз в какую-то ложбину и безвольно замер. Я бы врылся в эту землю, как хищный крот, если бы у меня были такие же лапы. Страх овладел мной. Я обернулся дичью, потеряв дух охотника. Снова слышу биение собственного сердца, и проклятая холодная сырость разливается по нутру. Я знаю что будет дальше. Он подойдёт ближе, держа стрелу наготове, а я рванусь зайцем в сторону, туда, куда ляжет стрела в следующее мгновение. Я видел это много раз, потому как сам скрадывал дичь столько, сколько хвоинок в этом лесу!

Нет, не сейчас. Я охотник. Он обернул меня жертвой, но это трижды проклятое колдовство! Он завладел мной, но я не уйду из Леса, пища словно мышь в пасти лисы. Сува, вот она! Я вижу обережные знаки на её древке, она хранит в себе дух Великого Леса, того, кто направляет быков и единцев на острые ножи охотников. Я встречал уже пятнадцать новых солнц и приносил Великому Лесу первую жертву. Он, в обмен на жертвенную кровь, открыл мне часть своей силы… Эта сила жила во мне до сих пор, наделяя охотничьей удачей, она ключом бьёт во мне и сейчас!

Приподнял древко сувы, ощущая его тяжесть. В такой чаще лук не имеет преимуществ. Я ощутил, как взгляд становится острее когтей кобца, а тело вновь становиться послушным. Перевернулся на живот, ощупывая глазами лесной воздух. Руки вздулись тетивой жил, готовые бросить меня в сторону.

Кто бы меня не крал сейчас, я услышу его прежде, чем он ощутит мой дух. Удар сувы страшен, он сбивает с ног, буквально разрывая тело на куски. Стараюсь беззвучно вдыхать тяжёлый воздух, с каждой каплей выступившего пота пропитывающийся моим духом. Внутри что-то кружится, как речной водоворот, будоражит всё сильнее. Подчиняясь этой силе, мягко приподнимаюсь ящерицей и начинаю заползать по дуге. Стрелок, подходя, должен держаться правой руки. Я отойду дальше в сторону, пропуская его мимо себя и ударю сзади. Приподнялся на корточки, забегая вдоль склона холма. Он выше, если ещё не ушёл. Он спускается за мной, а я поднимаюсь за ним. Я лишу его преимущества и заберу его дыхание, как он желал забрать моё.

Страх ушёл куда-то, его съел азарт. Кровь и смерть не пугают того, кто сам движется им навстречу. Жизнь — всего лишь мгновение в этом лесу. Смерть охотится за каждым. Можно убегать от неё, заполняя это мгновение страхом, а можно повернуться к ней лицом, и сразиться на равных, вкушая отведённое время.

Разумнее было бы затаиться сейчас и слушать, но мне уже было не остановиться. Отведённая правая рука готовилась сорвать чью-то жизнь. Я снова чувствовал грани чёрного наконечника. Это и не наконечник вовсе, это клюв орла. Я хищно кружу среди мохнатых елей, готовый к стремительному броску. Мой взгляд растёкся по лесу, словно капля прозрачной смолы. Я кожей ощущаю ритм движения Мира. Тот, кто его нарушит, получит камень в сердце.

Легко качнулась ветвь справа, сбивая дыхание Леса. Мои глаза по привычке продолжили путь невидимого противника, а сува уже летела к цели, как продолжение моего взгляда. Летела туда, где её жадно обнимет тёплая плоть врага. Ффууухххх!!! Так орёл закрывает собой зайца… Словно откуда-то сверху смотрю, как медленно входит её гладкое древко в податливое полотно лапника. Не столько услышал, сколько ощутил глухой удар: сува встречает зверя. Это самый желанный звук для охотника.

Я всё ещё бегу влево по дуге, возвращаясь к пониманию своего тела. Пот, словно рыбий клей, прихватил кожаную куртку к спине, ноги вздулись от напряжения, выбросившего меня в прыжок. Вправо бить приходится на прыжке, только так можно придать суве силу всего тела и не остановиться самому. Останавливаться на охоте нельзя. На охоте весь Мир бежит волком, и тот, кто останавливается, уже не сможет его догнать. Но теперь всё кончено. Медленно переходя на шаг, начинаю так же стороной приближаться к добыче. Зверь может быть ранен, но затаиться, поэтому в моей руке теперь каменная тепа. Хотя, стрелок — не такой уж и крупный зверь, чтобы удержать встречу сувы. Вряд ли будет продолжение.

Я заметил торчащее древко своей руки, разрывающее прямой линией паутинку еловых веток. Контуры извёрнутого ударом тела угадывались между ровных стволов. В левой руке он судорожно сжимал деревянный серп лука, правая же откинулась сильно в сторону, словно он, падая, забросил стрелу подальше. Сува, моя рука, вошла немного ниже глазницы, оторвав затылок. Хищный наконечник не насытился жертвой и зачем-то вырвал широкую ильмовую щепу, зацепив по касательной попавшееся на пути дерево. Криж говорит, что первую суву люди сделали из зуба дракона. Наверное.

Упершись ногой в то, что осталось от головы, я выдернул смертельный перст, вернув себе часть своего духа. Только теперь начал узнавать того, кто лежал передо мной… Запрокинул голову вверх. Там в небесной мозаике листья играли с ветром. Однажды кто-то из них оторвётся, взлетев выше родной кроны… Что он увидит с прежде недосягаемых высот? Как устроен Мир?..

 

Предисловие:

http://rudiyr.ru/znaki-velikogo-lesa/znaki-velikogo-lesa-predislovie.html

 

Глава 2:

Знаки Великого Леса. Часть 1, глава 2.

 

 


Комментарии:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *